Ледяная вода в замерзающем озере

Кэйя готов ставить квартиру, деньги, даже бесценную бутылку вина – всё, что дорого его сердцу, – на то, что по венам Рагнвиндра течёт настоящая лава, а кожа его подобна титановому панцирю, сквозь неё – ни внутрь, ни наружу. И сердце у Дилюка, без сомнений, стучит как заведённое, раздувает пламя, ударяясь о кости, рвётся из его груди. И дышит он паром, ещё бы чуть-чуть и дышал бы Дилюк огнём. Когда он ещё и волосы выкрасил в этот горящий цвет, Кэйя окончательно убедился в том, что и в черепной коробке у Дилюка заправляет всем кострище, иначе нельзя объяснить то, зачем и без того воплощающему собой пламя человеку превращать свои волосы в неконтролируемое бедствие, в лесной пожар, в катастрофу на грани падения в бездну, когда бежать дальше некуда, когда вокруг кольцо огня, а за ним пепел и раздуваемый ветром чёрный дым. Вот таким Дилюка Рагнвиндра видел Кэйя, когда тот зачем-то появлялся рядом, зачем-то отвечал на фразы Кэйи, зачем-то вообще существовал в одном пространстве с ним. Если что, Дилюк Рагнвиндр, Кэйя почти панически боится даже дышать в твою сторону, и – чтоб пусто тебе было, Дилюк Рагнвиндр, – лучше бы ты его благодарил за это, потому что своим взглядом, своим касанием Альберих сможет тебя остудить. Кэйя, наверное, не создан для любви. Страсть по определению горячая, а он леденее Северного океана. Он до потери пульса готов делать вид, будто бы у него тоже под кожей полыхает греческий огонь, но самого себя обмануть уже не получается. Улыбка в зеркале – хоть тай на месте. Альберих смотрит в отражение, ведёт пальцами по шее, расстёгивает две верхних пуговицы рубашки, выправляет воротник, из-за уха выбивает нарочно пряди, отливающие синим блеском, чтобы смотрелось небрежно, живо, а главное – горячо, чтобы люди вокруг глядели и думали: «Об него можно обжечься». Взгляд встречается с собственным в отражении, и челюсти сжимаются от злости, от желания выцарапать это лживое ледяное позорище. Если зажмуриться во время улыбки, никто не увидит этого холода, и ему снова удастся всех обвести. Кэйя не знает, что с Рагнвиндром не так. Если долго смотреть на Дилюка Рагнвиндра в попытках понять, что у него творится в голове, можно сойти с ума. Кэйя – да, он сходит, он безумен, он смотрит на то, как в каждом движении Дилюка что-то искрится, будто сам воздух вокруг него нагревается и царапается о его кожу, как о наждачную бумагу; на не скрываемое им бушующее нечто, но почему-то вдруг натыкается на очередную сталь в глазах, на что-то тёмное, глубокое, не такое, как у него, Кэйи. Это что-то честное, что-то болящее, щиплющее и ноющее, если надавить, и оно смотрит на Альбериха в ответ, смотрит сквозь его улыбку, сквозь тонкую – не способную удержать пламя, если бы оно там было – кожу, сквозь две расстёгнутых верхних пуговицы. Смотрит на остатки дотлевающей души и паразитирует на этом, появляется на переферии зрения и продолжает жечь по тем местам, где уже и плавиться нечему. У Кэйи раскалывается голова от жары, и в такие дни ему тяжелее всего скрывать, что он не является её частью, что он вообще первый в очереди на таяние, а тут ещё и Дилюк снова откуда-то появляется. И сразу же глядит на Альбериха, и даже почти сразу идёт в его сторону, первые секунды колышась на месте, отступая на полшага назад, потом вперёд, но не разрывая зрительного контакта. Знаешь, Дилюк Рагнвиндр, ты, наверное, уже тысячу раз всё понял. Это и ясно, тому, кто является настоящим пламенем, не составит труда вычислить среди прочих одну маленькую льдинку, притворяющуюся огромным костром. Дилюк идёт сквозь столовую университета, ловко огибая людей, не позволяя им – или себе – прикоснуться к нему. Смотрит на Кэйю сверху вниз, добираясь до одинокого угнетённого жарой Альбериха, и зачем-то протягивает ему бутылку с холодной водой. Кэйя думает, что стоит улыбнуться в ответ, бросить все силы на то, чтобы показать, что внутри у него бурлящая магма. А выходит почему-то выражение молящего о помощи, прощении, внимании, что-то, смешанное из удивления и раскаяния. И Дилюк зачем-то, чёрт бы его побрал, зачем-то протягивает ему руку, когда тот выпивает сразу всю бутылку, и ведёт за собой, потому что Кэйя – которого и без проклятий черти побирают каждый вечер пятницы – сжимает ладонь Дилюка крепче, чем нужно, и послушно идёт за ним.

* * *

Кэйя третий месяц подряд после учёбы не заглядывает по пути домой в магазин за чем-то высокоградусным. В основном, конечно, потому, что он появляется у себя в квартире от силы пару раз в неделю, и ему просто несподручно делать петлю до любимых полок, а потом возвращаться к Рагнвиндру. Собственно, это и есть то, почему он эту петлю не делает. Дилюк отвергает любой алкоголь, смотрит серьёзней обычного, когда Альберих издалека начинает свою извечную балладу о прелестях вин, и ставит перед выбором: «Либо я, либо твоё обожаемое пойло». Кэйя не идиот. Кэйя знает, что в вопросе о высоких градусах Дилюк Рагнвиндр не терпит себе равных. То, что Альберих может взять от него, намного ценнее и крепче бокалов, наполненных до краёв. С губ Дилюка Кэйя может пробовать раскалённую лаву, и она дурманит его намного сильнее алкоголя. Кэйя касается тела под ним, согревая свои холодные ладони, пока у его уха срывается чужое горячее дыхание. Он сильно давит на тёплые бока, большими пальцами очерчивает линии нижних рёбер, опускает одну из ладоней на живот и слышит, как Дилюк полустоном жалуется: – Холодно, Кэйя. Тот усмехается и пальцами второй руки почти невесомо касается его бёдер, вызывая дрожь, ведёт до колена и обратно вверх. К его шее Дилюк прижимается рваными выдохами, к спине – горячими пальцами, готовясь плавить холодную кожу под ними. Кэйя видит зажмуренные глаза Дилюка, когда приподнимается над ним и опускает не согревшуюся ладонь на его пах, видит открывающийся рот и вытянутую шею, шипит что-то о провокации и ведёт языком от адамова яблока до нижней губы, которую на секунду больно прикусывает, отмечая метания Дилюка, который выгнул бы все свои кости сейчас, если бы мог. Кэйя прижимается к его груди своей и наконец ловит расползающийся в стороны горящий взгляд своим. Улыбается ему и холодно дует на влажный след на чужом подбородке, а Рагнвиндр удушливо стонет, удерживая себя в руках.

* * *

Кэйя поднимает глаза из своего одинокого угла столовой на вошедшего Рагнвиндра. Тот всегда смотрит на его место, когда заходит, потому что и появляется здесь только из-за Альбериха. Дилюк кивает подбородком на выход, разворачиваясь, и Кэйя прикрывает глаза, улыбается, поправляет воротник и выбивает пряди, потому что никто – никто, кроме Дилюка Рагнвиндра, который пусть горит синим пламенем – не должен знать, что обжечь Альберих может только холодом, как ледяная вода в замерзающем озере.