Высчаствление

После такого сильного высчаствления и слияния время для нас полетело стрелой. Я следовала за моим человеком, а он жил не сейчас, а потом. Там, в будущем, где его ждал наш свет. Несколько раз мы с ним серьезно пугались. А когда после нападения ужасного животного жизнь из нас уходила и я уже начала растворяться, взгляд нашего маленького человека вернул нам надежду. Все последующие долгие месяцы мы жили в глуши Запретного леса в небольшом доме под чарами ненаходимости. Маленький школьный домовой эльф вытягивал моего человека в жизнь, а я тихо делилась припасенным впрок светом. Иногда мне мерещился рогатый, я тогда бежала за ним, но он исчезал в дымке тумана, и тогда мне становилось еще хуже. Мой человек особенно расстраивался в эти дни. Как хорошо было чувствовать его, и как плохо делиться несбывшейся надеждой. Когда пошел снег, мы выбрались в большой город. В лавке старьевщика, покупая какие-то вещи, мы остановились перед маленькой серебристой копией меня. Я подошла ближе и выдохнула на нее немного своего света. Фигурка заискрилась и потухла, а внутри нас осталось ощущение тепла. Очень часто после этого мы оба вздрагивали от фантомного всплеска света, похожего на то самое чувство от фигурки. И я встретила ее вновь. Когда сил на тоску уже не оставалось, так что даже распускающиеся первоцветы не радовали, я побежала за неуловимым светом и оказалась в темной комнате, полной книг и свитков. Она стояла на полке, рядом со старым учебником моего человека. Я часто стала туда ходить. Особенно в дни несчастности. Тоска, одолевающая нас, обострялась по понедельникам. В день, когда сова приносила газеты. Мой человек хмурился, тихо ворчал, иногда доставал бутылку с ужасно пахнущим питьем и полностью утопал в жалости к себе, разбавленной редкими вспышками злобы и отчаяния. Наш свет, не зная ничего о нас, нашел себе пару и очень часто махал на снимках рукой, обнимая другого человека. Я даже видела лошадку в той комнате с книгами. Веселая, смешная, быстрая. Мы как-то общались в школе. Она выросла, но так и не остепенилась. Наш свет не сильно отразился в ней, и у меня осталась надежда, в которую никак не хотел верить мой человек. Я верила за двоих. Все эти годы тихой жизни в Запретном лесу, чтобы не утонуть в мрачных мыслях, я тянула нас в тот день, когда уже можно будет в открытую прийти в темный дом, который для нас полыхал счастьем, словно феникс. Я остро тогда почувствовала, что пора, но он был не готов. Пришлось бежать обратно и кричать своему человеку, что нас ждут. Точно ждут. Я была полностью уверена, что нас обоих ждало полное высчаствление. *** Где? Я готов был бежать к нему прямо так. Голый, растрепанный, все еще со следами нашей безумной ночи на теле. О, Мерлин! Для него прошел даже не один год, а я все еще не мог перевести дыхания, облизывая припухшие от поцелуев губы и потирая след от его зубов на соске. Мой олень, так же как и я, метался по дому, пытаясь понять. Где… Мы сталкивались на лестнице, неслись наперегонки в холл, я спотыкался и падал, надевая на ходу носки и заправляя рубашку в брюки. Мы мешали друг другу, и я решил, что четыре ноги лучше, чем две и четыре. В одно мгновение мы объединились и ринулись к двери. Толкнув ее рогами, я замер. Она стояла на пороге нашего дома. Такая тоненькая, красивая, светящаяся. Вот на самом деле. В телесной анимаформе она светилась, как настоящий оживший патронус. Мне показалось, что я сейчас захлебнусь и лопну. Столько непонятной, густой энергии меня наполняло, что одного тела стало мало. Я вывалился, оставив половину моему оленю, но мне все равно не полегчало. Меня подхватили сильные руки, и мы рухнули на пол в коридоре особняка. - Мой! Мой! Мой! Никуда тебя не отпущу. Северус прижимал меня к себе, а я вцепился в него руками и ногами и пытался хоть как-то вытолкнуть из себя переполняющие до краев эмоции, от которых было трудно дышать. Но, похоже, у него была та же проблема. Мои ребра трещали, он все шипел это «Мой!» и пытался слиться со мной не хуже моего патронуса. Мы, наверное, так бы взорвались на пыльном полу в коридоре особняка на улице Гриммо, если бы не лань и олень, которые словно пили раздирающие нас на части чувства. Через некоторое время мы смогли рассоединиться и встать на трясущиеся ноги. Кричер напоил нас чаем, и я подумал, что мог бы так и сидеть на кухне, согревая ладони о горячую кружку, и смотреть на своего самого любимого в мире человека. Ну, может, еще обнимать его. Северус тоже рассеянно смотрел на меня и так же сжимал кружку. — Поттер, — его голос был сиплым, будто он давно не разговаривал, или это гадюка удружила. — Гарри, не знаю, что там у нас с тобой за алхимия такая, но я предчувствую, что мы еще долго будем расхлебывать этот эмоциональный криз. Давай сразу договоримся — пока мы не можем хладнокровно рассуждать, о будущем и прошлом не разговариваем и, упаси Мерлин, не принимаем никаких решений. Давай сначала разберемся со всем этим. Я посмотрел в угол, куда указывал Северус, и покраснел. Наши патронусы, похоже, совсем нас не стеснялись. Хотя… Мы их тоже, вроде… Я про них тогда совсем забыл. И теперь, кажется, готов был забыть. И я тогда подумал, что самое главное настоящее. Потому что вот здесь и сейчас мы будем «расхлебывать этот эмоциональный криз», и пикси меня подери, если это не прекрасно.