На грани

Гермиона чувствует, как невидимые шипы царапают ее глубоко изнутри, ощущает, как горло сжимается в спазме, когда она понимает, что не может просто отключиться, чтобы в очередной раз не пропускать все через себя. Это опять была она. Ненависть. Обжигающая, кромсающая душу на куски и заставляющая ее видение мира подернуться пеленой еще более блеклого серого цвета. Гермиона сжимает руки в кулаки, впивается ногтями в кожу ладоней, стараясь хоть ненадолго ощутить краски окружающей обстановки. Но, увы, это уже не работает. Грейнджер так давно увязла в болоте серого цвета, что даже ослепительно-белый и вязкий черный были ей недоступны. «Интересно, что опять ему не понравилось?» Гермиона качает головой и погружается в теплую воду по плечи. Она находится в ванной старост. Мягкий свет свечей скользит по помещению, заставляя переливаться пузырьки пены, русалка в витраже медленно расчесывается, блистая всеми оттенками желтого, а в воздухе витает приятный аромат клубники, но Гермиона слышала это лишь со слов друзей. Сама она не знает этого. Все ее органы чувств притуплены, заставляя Гермиону постоянно находиться во мраке, а все из-за него. Из-за Малфоя. О системе соулмейтов Гермиона узнала, когда впервые оказалась в волшебном мире. Раньше родители считали, что их дочь просто родилась с неким дефектом. Она не видела всей палитры оттенков и не чувствовала всего спектра запахов и вкусов. Но когда профессор Макгонагалл, оказавшись у них дома, поведала, что это означало лишь то, что она еще не встретила своего соулмейта, то Гермиона неожиданно ощутила надежду. Грейнджер наконец начала мечтать, что скоро она встретит его — предначертанного ей судьбой человека — и тогда избавится от своего дефекта. Она думала об этом все время до того, как должна была отправиться на Косую аллею, но, не встретив там никого, начала ждать поездки в Хогвартс. Уже на вокзале Кингс-Кросс Гермиона почувствовала это — необъяснимую мощную тягу. Это было именно тем сигналом, которого она и ждала. Так сильно ждала, что не могла усидеть на месте, а потому принялась расхаживать по купе, предупреждая первокурсников о скором прибытии в замок. Однако Грейнджер не удалось обойти весь поезд, а зудящее ощущение под кожей, которое она могла бы опознать как предвкушение, не утихало до самого прибытия в школу. Слишком много впечатлений навалилось на нее в тот день, а потому Гермиона не заметила, как отвлеклась и начала витать в облаках, пересказывая какой-то рыжей девочке всю вычитанную информацию о зачарованном потолке Большого зала. Но все же, остановившись у табурета со шляпой, она наконец обратилась во внимание. Макгонагалл начала называть имена первокурсников, и Гермиона, оказавшись на табурете, поняла, что это лучший шанс рассмотреть всех. Ее взгляд скользил по толпе школьников до тех пор, пока не вычленил его. Серые глаза на бледном остром лице, светлые волосы и радость, скрытая за заносчивостью. Сердце Гермионы тогда сделало такой кульбит, что она поняла — это оно. Эйфория разлилась по венам, а мир будто стал приобретать другие очертания. Она отправилась за стол Гриффиндора, сверкая, как начищенный галлеон, хотя, по сути, ей было все равно, на каком факультете она оказалась. Все дело было в нем, в ее соулмейте. И когда громогласный голос Макгонагалл объявил «Драко Малфой» и тот самый мальчишка с белыми волосами поднялся на приступок, Гермиона едва сдержала желание произнести его имя вслух, чтобы ощутить его на языке. Однако удержаться от вопроса к братьям Уизли не получилось. Она спросила, знали ли они, кто этот мальчик. И Фред с Джорджем, конечно же, знали. В красках рассказав, насколько ужасна его семья, они все равно не заставили ее насторожиться, ведь Гермиона всегда считала, что надо самой делать выводы о людях, а этот Драко Малфой на первый взгляд показался очень… милым? Да, определенно милым. Несмотря на его угловатые черты лица и зализанные волосы, что-то неумолимо заставляло ее видеть в нем только хорошее. Так что вера маленькой Гермионы во все лучшее не могла быть растоптана. Грейнджер была уверена, что ее соулмейт — самый замечательный человек на земле до тех пор, пока реальность не врезала ей по лицу со всей силы на следующий же день. Это был урок чар. Они рассказывали профессору Флитвику о том, откуда они и чем занимаются их родители, и, после того как она гордо произнесла, что ее родители магглы и к тому же дантисты, Гермиона почувствовала это. Скользкое, липкое отвращение. Его отвращение. Сначала она подумала, что Малфой просто боится стоматологов, но потом, когда они выходили из кабинета после занятия и Грейнджер уже хотела пойти поздороваться со своим соулмейтом, она споткнулась о ступеньку, ее книги разлетелись по полу, и одна прилетела прямиком под ноги Драко. Гермиона подняла глаза, совершенно не тушуясь своего положения, и уже хотела протянуть ему руку, как Малфой пнул ее книгу и скривился, проходя мимо — Что вообще этот отпрыск магглов забыл в школе? Мир внезапно стал на пару тонов серее, а сердце болезненно сжалось от ощущения того, что он испытывал, смотря на нее. Тягучая. Отвратительная. Ненависть. Прошло семь лет. Семь гребаных лет с того момента, и Гермиона, казалось, могла разобрать каждую букву из этого омерзительного слова на составляющие. Однако тогда Гермиона решила, что надо бороться, ведь она не могла иначе. Грейнджер доказывала, убеждала, молила и в итоге… смирилась. Ощущая его постоянную ненависть к ней и эмоциям, которые они чувствовали друг от друга, словам и даже присутствию, у Гермионы опустились руки. Мир с каждым годом становился все более унылым и серым, но у нее не оставалось выбора. Драко Малфой ненавидел ее. Всеми фибрами души, каждой клеточкой тела, и она это знала, так чертовски хорошо знала, что становилось тошно. Опять стало… не больно, нет, Гермиона уже едва ли могла испытывать боль, скорее, так безразлично, что захотелось завыть, самовольно сделать себе трепанацию без анестезии и скончаться. Но Грейнджер понимала, что не могла себе этого позволить. У нее были друзья и семья, которых нельзя оставить в одиночестве. Да и Малфой — его фамилия даже мысленно окрасилась цветами, которые она когда-то видела — умрет, если погибнет она. Однако апатия становилась все сильнее, и ломка по чувствам — любым, даже болезненным — тоже. Идея пришла мгновенно. Ей даже думать не пришлось. Гермиона зажмурила веки, задержала дыхание и медленно погрузилась в воду. Еще более тихо, пусто и бесцветно. Это заставило Гермиону едва ли не завизжать от приступа отчаяния. Она распахнула глаза, будто могла увидеть что-то помимо воды вокруг себя, однако все оказалось еще куда хуже. Здесь все было настолько однотонным и серым, что это начало давить на нее. Горло стало скрести от этого чувства, грудь сдавило в тиски, и лишь спустя мгновение Гермиона поняла, что это был не приступ паники и отчаяния, а боль от недостатка кислорода. Это было именно тем, что она хотела. Гладь воды приобрела четкость вместе с жутким инстинктивным страхом смерти. Тело напряглось, желание глубоко вдохнуть взяло вверх, но Гермиона сжала руки в кулаки и замерла, чтобы еще хотя бы на секунду почувствовать себя обычным человеком, который мог видеть все краски мира. Словно ее соулмейт не отвергал ее, словно она еще способна жить, ощущая весь спектр эмоций. В груди начало так сильно жечь, что Гермиона понимает — она на грани. Еще немного, и Грейнджер потеряет сознание. «Еще три секунды» — думает она. — «Еще три секунды, и я вынырну на поверхность, чтобы опять ощутить себя дефектной». Раз. Горло сжимается в спазмах. Два. Сердце так сильно бьется, что, кажется, сейчас сломает ребра. Три. Грудь на грани взрыва, и… Она ощущает болезненную хватку — настоящую, неподдельную — в районе предплечья, а затем ее что-то вытаскивает из воды… или кто-то. — Какого хера ты творишь, Грейнджер? Его голос буквально звенит в ее ушах, настолько он громкий по сравнению со всем тем, что ей приходится слышать постоянно, а еще… А еще вблизи он оказывается ярче, чем вся окружающая обстановка. Это настолько удивительно, что Гермиона совершенно забывает, что стоит перед ним обнаженная по пояс в воде, что лишь ее влажные пряди слегка прикрывают грудь. Она тяжело дышит, ведь легкие все еще горят, и вдруг понимает, что наконец что-то чувствует, кроме отчаяния и апатии. И этого что-то так много, что с непривычки Гермиона не может это дифференцировать. — Чего ты, блять, молчишь? Думала, сможешь уйти из своей грязной никчемной жизни, а я позволю тебе сдохнуть и утащить за собой и меня? — его голос все еще разрывает барабанные перепонки, и это самое прекрасное чувство за последние несколько… месяцев? Наверное, даже лет. Малфой стоит перед ней в воде, мокрая одежда прилипла к его телу, так что Гермиона может видеть, как белая — «Мерлин, она правда белая» — рубашка обтягивает его подкачанный торс. Волосы Драко взлохмачены, он явно провел по ним влажной рукой, а глаза горят таким насыщенным серым, что Гермиона думает, что не такой уж это и ужасный цвет, если он принадлежит ему. Это так глупо. Так до безумия отвратительно — несмотря на то что он отвергал ее столько лет — все равно чувствовать эту тягу через связь, что Гермионе все-таки хочется по-настоящему утопиться. Калейдоскоп эмоций, наполнивший до предела ее тело, приводит в себя, заставляя сжать ладони в кулаки. Какой бы тряпкой Гермиона ни была под влиянием связи, она не собиралась ему это показывать. — А что, теперь тебе есть до меня дело? — огрызается Грейнджер. — Я думала, ты меня так сильно ненавидишь, что предпочел бы, чтобы я сдохла, нежели мозолила глаза своим существованием. — О да, я бы хотел, чтобы ты сдохла, — грубо бросает Драко, — но, увы, наши жизни зависят друг от друга, а у меня еще слишком много планов, чтобы умирать. — Да что ты говоришь?! — с наигранной заинтересованностью произносит Гермиона, неожиданно почувствовав отблеск власти в своих руках. Только сейчас, выйдя из состоянии апатии, до нее дошло — не только она зависима от их связи, но и он, а значит… Грейнджер не использовала еще один способ переубедить его. Шантаж. — Как жаль, что мне все равно на твои планы так же, как и тебе на меня. Гермиона резко дергается вправо, к бортику ванной, на котором как раз лежит ее волшебная палочка, и, схватив ее, тут же прижимает кончик к своей шее, окидывая безумным взглядом застывшего на месте Малфоя. — Как тебе больше понравится умереть? Смертельное и быстрое Непростительное или, может, что-нибудь из режущих заклинаний, чтобы ты мог наблюдать, как медленно нас будет покидать жизнь с каждой каплей крови? — Не глупи, Грейнджер, — ровно произнес Драко, но Гермиона все же улавливает нотку страха в его голосе, что заставляет ее преисполниться решимостью. — Опусти палочку. Да, она не хочет умирать, но если это может заставить Малфоя что-то предпринять, то Грейнджер с удовольствием пожертвует собой. — Зачем? — резко выплевывает она. — Зачем мне это? Зачем мне хотеть жить в этом однотонном мире со своим отчаянием и твоей ненавистью? Докажи мне, что мне есть что терять, и, возможно… возможно, я опущу палочку. Дальнейшее действие Драко было таким ожидаемым, что Гермиона предсказала его еще до того, как он сам до этого додумался. Сила заклинания до конца не успела вырваться из кончика палочки, как Грейнджер уже поставила блок, и Экспеллиармус ударил по Драко, заставляя его отшатнуться и выпустить из руки свое оружие. Его волшебная палочка, сделав красивый пируэт, приземлилась где-то у входа в ванную, а Гермиона поняла, что впервые увидела красноватое сияние заклинания, о котором ей так много рассказывали. Малфой же, казалось, окаменел. Он застыл без единой эмоции на лице, пристально смотря на Гермиону, но она ощущала весь спектр чувств, которые в этот момент бушевали в нем. Шок. Страх. Неверие. И ненависть. Опять эта ненависть. Только теперь уже не колючая и какая-то эфемерная, а такая сильная, что у Гермионы желудок скручивает в спазме. Она тяжело сглатывает, чувствуя, как впервые за пару лет на глаза наворачиваются слезы, и сильнее упирается кончиком палочки в свою шею. — Так что? — уверенно произносит она. — Я не буду ждать вечно, мое терпение не безгранично. Я и так слишком долго борюсь. — Что ты хочешь услышать? — выговаривает Драко, делая шаг вперед. От его движения вода расходится вокруг него кольцами, а Гермиона сильнее сжимает в руке палочку, чувствуя ту самую долгожданную боль в шее, когда та сильнее упирается кончиком в кожу. — Дело не в том, что хочу я, а в том, что ты можешь мне предложить, чтобы мы остались живы. Драко молчит. Ее начинает потряхивать от напряжения, и это так прекрасно — ощущать все эти эмоции, что Гермиона знает — она может простоять так хоть вечность. Однако у нее нет этой самой вечности. — Значит, шантажируешь меня, — Малфой хмыкает, склоняя голову набок. — Ты не оставил мне выбора. Лицо Драко неожиданно изменяется. Черты лица становятся еще более острыми, а взгляд, кажется, сейчас пронзит ее насквозь. — Словно у меня был выбор, — выплевывает он. — Словно я выбирал быть соулмейтом тебе — гребаной грязнокровке, которую с детства должен обходить стороной. — А я? Я, по-твоему, это выбирала? Я, думаешь, хотела этого? Я просто мечтала о соулмейте, чтобы наконец перестать быть дефектной, чтобы увидеть и почувствовать то, что и другие, но ты отнял у меня это только из-за своей гребаной надуманной мании к чистоте крови! Драко смеется. Так не по-настоящему. Почти механически. — Надуманной мании? Для тебя все так просто, Грейнджер. Ты родилась в другом мире, который живет по другим законам. Мне с детства внушали отвращение к таким, как ты, каждый день из года в год меня учили, что вы отребье, что у вас по сосудам течет мерзкая коричневая кровь, и ты думаешь так просто взять и… Боль резанула по шее раньше, чем Гермиона вообще поняла, что сделала. Заклинание рассекло ее кожу прямо в том месте, куда упирался кончик волшебной палочки, но, видимо, ее желание лишь слегка пораниться было настолько сильным, что порез оказался неглубоким. Однако Малфой этого не знал. Он бросился вперед, расплескивая воду. В его глазах стояли страх и отчаяние и, наконец, никакой ненависти. — Ты из ума выжила? Ты… Он оказался в паре метров от нее, когда Гермиона отвела руку в сторону, давая разглядеть ее небольшой порез и сочившуюся оттуда кровь. — Какого она цвета? Какого цвета кровь, что ты так ненавидишь во мне? Малфой выглядел ошеломленным. Пораженным. И Гермиона это чувствовала. — Это… — Какого она цвета, Малфой? — Красная. — А у тебя? — Тоже, — едва слышно выдыхает он. Гермиона кивает. Ощущает, как он мечется, пытается разобраться в себе, и не торопит его, хотя она его и шантажировала. Но вместо того, чтобы продолжить давить, Грейнджер дает ему время все обдумать и залечивает ранку простым заклинанием. Он откровенно пялится на нее, на красную струйку крови, что скользнула с шеи к груди и запуталась в ее влажных волосах, и Гермионе совсем не стыдно, что она все еще стоит перед ним обнаженная. Пока важно только одно. Она ощущает, как его чувства — такие глубокие, давно засевшие в нем — ворочаются, пытаются определиться, и за всем этим не замечает, как на первый план выходит… — Это все обман! Злость. Драко бросается к ней быстрее, чем она успевает среагировать. Его рука сжимает ее запястье, а глаза мечутся от ее зрачков к струйкам крови. — Ты мне лжешь! — Что… Малфой… — Этого не может быть! Она пытается вырваться или взмахнуть рукой, чтобы воспользоваться заклинанием, но ничего не получается. Малфой сжимает ее руку до боли, до онемения, и ее палочка плюхается в воду. Но Гермиона едва ли это чувствует. Он так близко. Так чертовски близко. А его рука такая горячая. «Черт». — Ты это специально, да? Ты это спланировала? Спланировала? Отвечай! — Я на твоих глазах использовала заклинание на своей шее. О чем ты вообще? Как это можно… — Я не знаю… Его лицо так близко, что она может разглядеть каждую ресничку и складку. Может почувствовать, как воздух мощными потоками выходит из его носа. Может почувствовать жар, исходящий от его тела. — Не знаю, — продолжает он. Его голос опустился до шепота, а в ее груди бурлят и его эмоции. Неожиданно голова начинает кружиться. Сознание не привыкло сосредотачиваться на таком большом количестве четких ощущений, полученных от всех анализаторов, а его рука, все еще сжимающая ее запястья, совершенно выводит из равновесия, ведь он никогда не дотрагивался до нее. — Я уже ничего не понимаю, — едва слышно произносит Драко, и его лицо вдруг оказывается еще ближе к ее. Сердце грохочет в груди как бешеное, пока Гермиона, широко раскрыв глаза, смотрит на него. Его волосы оказываются не просто светлыми, а платиновыми, а серые радужки на самом деле смешивают в себе черные и белые вкрапления. А его губы… Теплые. Гермиона моргает и громко втягивает воздух. «Это невозможно. Это не…» Но как бы Гермиона ни отрицала это, губы Малфоя все еще находятся на ее, а его рука именно в это мгновение выпускает ее запястье и ложится на ее щеку. Все мысли сносит мощной волной и раскидывает по углам сознания. Сейчас Гермиона впервые чувствует себя голой перед ним. Только вот не в физическом плане, а в эмоциональном, и он, видимо, тоже, потому что ей передается от него дискомфорт наравне с лавиной необузданных эмоций. Драко грубо раздвигает языком ее губы, и Гермиона растерянно и совершенно неумеючи отвечает ему, вместе с тем впервые за долгое время ощущая такой яркий вкус шоколада. Он такой же прекрасный, как она помнила, и ей хочется еще. Гермиона тянется к Малфою, как мотылек на свет, ведь он — только он — дарит ее жизни все эти краски. Она соприкасается своей обнаженной грудью с его прикрытой влажной тканью рубашки, и из горла вырывается вздох. Так близко, так интенсивно, так… прекрасно. Драко едва ли не рычит, когда его руки крепко, почти до боли сжимают ее талию и впечатывают в бортик ванной. Слышится плеск воды, но Гермиона едва ли понимает, что они до сих пор в ней. Все внутри дрожит и переворачивается, и Гермиона может лишь цепляться за мужские широкие плечи, чтобы удержать себя в этом мире. Его губы требовательно посасывают ее, изучая каждый сантиметр и заставляя ее дрожать, а когда Драко спускается по щеке к шее и скользит языком по дорожке крови, Грейнджер думает, что очень близка к тому, чтобы отключиться. Она бы даже сказала, что могла бы прямо сейчас умереть, ведь она наконец находилась в объятиях своего соулмейта. Ощущений слишком много, и они так переполняют ее, что лишь спустя несколько минут Гермиона может пробиться сквозь звон в ушах и услышать его голос. А Драко говорит. Почти без остановки. — Мерлин… это так… охуенно… почему, почему это так охуенно… блять, я… я так хочу тебя… я так давно этого хотел… это ненормально… Малфой спускается губами ниже. Несдержанно целует ее в ключицы, а его руки скользят по ее влажной коже вверх, прямо к груди. — Ты появляешься в каждой моей гребаной фантазии, каждый раз это ты… ты, всегда только ты… и твоя грудь, Боже… сколько раз я представлял себе ее, и мне было так тяжело сконцентрироваться с тех пор, как я зашел в эту ванную и понял, что ты обнаженная… Его большие пальцы касаются ее сосков, а Гермиона неожиданно чувствует, как мир меняет резкость и цветовую палитру. Низ живота сводит в истоме, и Грейнджер стонет, откидывая голову назад. — Бля-ять… я хочу, чтобы ты стонала… постоянно, — он оттягивает ее соски, и Гермиона выгибается, понимая, что готова беспрекословно подчиняться ему. — Черт, — его голос одновременно наполнен паникой и похотью, и Гермиона на самом деле не понимает, как это может сочетаться. — Так охуенно, я готов кончить сейчас только от твоего голоса, хотя обычно мне надо около часа, чтобы заставить свой член встать. Он мнет ее грудь, оттягивает и выкручивает соски, и его слова теряются за ее стонами. Гермиона чувствует, как напряжение между ног нарастает с каждой секундой, а желание — такое сильное, первобытное — завладевает ее телом и разумом, подталкивая к столь нужной близости с соулмейтом. Тогда она тянется к нему. Хватается пальцами за влажный воротник рубашки и притягивает ближе к себе. Скользит языком в его рот и спускается руками по его груди ниже к ремню на брюках. Его мокрая рубашка холодит кожу, но ей все равно. Она просто хочет его. Малфой не менее нетерпелив. Он вылизывает жар ее рта, срывая с ее губ стоны, и нервно дергает пряжку ремня. Вода тормозит процесс, пальцы не слушаются, и Драко матерится прямо ей в рот. Это наводит на мысли о том, что на самом деле это его рот грязный и ему надо бы вымыть его с мылом за такие выражения. Однако он словно что-то вспоминает и не расстегивает до конца брюки. Его руки возвращаются на ее тело и скользят под водой по ее талии вниз. Одна ладонь сразу же обосновывается на ягодицах, а другая опускается ниже, прямо между ее ног. Сердце так сильно бьется в груди, что почти больно, но его пальцы, оказывающиеся на ее клиторе, перекрывают все ощущения. — Блять, какая же ты мокрая, даже вода не такая мокрая, как ты, — он ласкает ее клитор пальцами, а затем скользит ниже, обводя ее вход, и Гермиона изгибается, стонет, царапает кожу его головы ногтями, и все это одновременно. — Тебе… это нравится? Он опять кружит пальцами у входа, а у Гермионы внутри все сжимается от дикого желания. — Скажи… скажи что-нибудь. — Что? — ее голос хриплый и протяжный, совершенно развратный, но Гермиона едва ли понимает это. — Что ты хочешь? — Хочу... — Малфой опять обводит пальцами ее клитор, и Гермиона задыхается, что заставляет его извергнуть очередную порцию мата. — Хочу, чтобы твои пальцы наконец оказались во мне. Драко делает это без промедлений. Он вводит в нее палец, внимательно следя за ней своими потемневшими от возбуждения глазами. Гермиона стонет и вместе с тем шепчет: — Еще. Драко со следующим движением вводит уже два пальца, и Гермиона теряется, понимая, что ее мозг слишком перегружен. Однако это не мешает ей вымолвить: — Вот так… быстрее… — Блять, — стонет Драко, начиная трахать ее пальцами. — Ты такая тугая. Я так… так хочу оказаться в тебе… Ты… ты девственница? — Нет, — стонет Гермиона и чувствует укол где-то в груди. Она ощущает, что это исходит от него, и хочет сказать — у нее никогда никого не было. Это все она, желая испытать оргазм, ввела в себя фаллоимитатор, однако едва ли что-то почувствовала, кроме уже привычного отчаяния. — Так даже проще, — его голос все такой же хриплый и голодный, но уже чуть менее восторженный. Гермионе это не нравится. Она хочет прерваться, рассказать ему, что ей, кроме него, никто не нужен, но Малфой скользит в ее рот языком, заставляя Грейнджер забыть обо всем. Его руки пропадают с ее тела, и она тут же пугается, что он сейчас уйдет, как вдруг Драко наоборот придвигается ближе, заставляет ее ногами обвить его талию, а член скользит по ее промежности. — Блять, этого не должно было произойти никогда, ты ведь понимаешь? — неожиданно на первый план в ворохе его эмоций выходит паника, и Гермиона цепляется за него, ощущая перемену настроения. — Да, — выдыхает она и притягивает ближе к себе, заставляя прислониться губами к изгибу ее шеи. — Это все между нами так… — его дыхание интимно щекочет ее кожу, — неправильно. — Да, — просто выдыхает Гермиона, чувствуя, как ее открытое нараспашку сердце начинает сжиматься и кровоточить. — Тебе больно, — продолжает он, словно исповедываясь. — Я не люблю причинять тебе боль, меня воротит от этого, но… так легче. Так легче ненавидеть тебя за нашу связь и те эмоции, что ты транслируешь мне. Так легче думать, что мы не подходим друг другу, ведь между нами нет ничего, кроме боли, отчаяния и ненависти. Он говорит все это на одном дыхании, а Гермиона впервые чувствует, как его слова, так же как ранят ее, заставляют мучиться и его. Сейчас они на грани. Запутались в клубке боли и удовольствия, и Грейнджер думает, что она немного мазохистка, ведь ей это нравится, так как впервые мир приобретает всю палитру звуков, цветов и вкусов. — Мне все равно. Делай мне больно, — ее слова отдают горечью на языке и образуют дыру в груди. — Можешь… ранить меня столько, сколько хочешь, если тебе так легче, только… не отпускай меня. Сейчас, несмотря на все те ядовитые чувства, которыми они пропитывают их связь, она ощущает себя собой, настоящей, цельной, правильной. Ей нравится это. Нравится не плыть в плотном потоке серой унылости, а видеть хоть что-то кроме обыденности и его ненависти. — Ты ненормальная, — шепчет Драко. — Просто поехавшая на голову. Я чувствую твое удовольствие наравне с болью… И мне это так, блять, нравится. Кровь закипает в жилах так крепко, и он ее целует. Будто пытается высосать из нее все живое, словно хочет вытянуть все удовлетворение. Однако его становится лишь больше. Гермиона чувствует, как он направляет член к ее входу, и задерживает дыхание. — Ты ведь понимаешь, что я не буду нежен? — хрипит он в губы Гермионы, прежде чем толкнуться в нее. Грейнджер может что-то и ответила бы, но перед глазами вспыхивает свет. Ослепительно белый, такой яркий и насыщенный, а затем он разваливается на радужный спектр, и мир вспыхивает новыми красками, звуками и ощущениями. Они стонут в унисон, и Драко, немного погодя, выходит из нее, чтобы также сильно толкнуться вновь. Ее тело не привыкло к такому. Гермиона чувствует дискомфорт и некую болезненность, но ощущения единения и красочности заполняют каждую клеточку ее тела, заставляя забыться. Драко не лжет. В его движениях нет ни капли нежности. Он вколачивается в нее сильно, грубо, быстро, так, как ему надо, а Гермиона принимает. Принимает эту боль и его удовольствие. По нервным волокнам бегут электрические импульсы, и Гермионе кажется, что она это может ощущать так же сильно, как чувствует его пальцы, впивающиеся в ее кожу; так же ярко, как видит Драко, кусающего в удовольствии красные губы; так же остро, как слышит воду, колышущуюся вокруг их тел с каждым движением. Грейнджер впитывает в себя каждое мгновение, каждый толчок, каждый вздох, ведь чувствует, что это не навсегда. Чувствует, что еще пару минут, и она все потеряет, ей опять будет больно. И Малфой тоже это ощущает. Ему передаются ее эмоции через связь, и он неожиданно поднимает веки. Его глаза горят иллюзорным огнем, а Гермиона никогда так сильно не боялась обжечься. Она напрягается, задерживает дыхание и ждет. Ждет чего-то отвратительного и болезненного, ведь это то, к чему она привыкла. Но Малфой лишь затягивает ее в поцелуй — влажный, жаркий и эмоциональный. Через связь она чувствует его муки, чувствует, как ему хорошо и плохо одновременно, чувствует так много, что в ее организме едва ли остается места для кислорода. Он отстраняется, и Гермионе кажется, что она теряет эту яркую разноцветную ниточку между их телами, но Драко лишь подталкивает ее повернуться к нему спиной и шепчет: — Мерлин, я так тебя ненавижу, но так… хочу. Ты просто совершенна. Горько и сладко. Больно и приятно. Она опять на грани, и ее сердце опять разрывается. Драко заставляет ее прогнуться в пояснице и входит. Опять резко, сильно и грубо. Ее соски касаются воды, и импульсы удовольствия скручивают внутренности. Гермиона понимает, что отвлекается. Теряется, балансируя на краю пропасти между болью и удовольствием. И Малфой не дает ей сорваться. Он кладет ладони на ее грудь и сильно оттягивает напряженные соски, заставляя ощутить, как все внутри сворачивается, а сам шепчет ей на ухо так хрипло и глубоко: — В тебе так охуенно, Мерлин. Знаешь, — он прерывается на тяжелый вздох, — я бы хотел трахать тебя каждый день. Каждый день вбиваться в тебя, видеть, как твои щеки краснеют, и оставлять на твоей коже следы. Это так… чертовски возбуждает… ты меня чертовски возбуждаешь. Одна его рука тянется к ее клитору, а другая собирает ее волосы в кулак и сжимает, оттягивая голову в сторону. Гермиона стонет. Ее опять настигает болезненное удовольствие. — Я бы хотел трахать тебя дни напролет, хотел бы взять тебя на каждой поверхности в этом замке и в каждой из имеющихся поз. Ох, — он сильнее тянет ее за волосы и мягко потирает клитор, а Гермиона задыхается, не в силах что-либо делать, кроме как чувствовать. — Я бы хотел, чтобы ты отсосала у меня. Я бы хотел кончить тебе на лицо и смотреть, как сперма будет стекать по твоей коже. Я бы хотел… Он продолжает говорить о том, что бы сделал с ней, и горячая волна болезненного удовольствия поднимается глубоко в ее животе. Грейнджер представляет себе каждое из предложенных им действий и понимает, что с удовольствием согласилась бы на все, что он предложил, если бы она навсегда имела способность ощущать мир всеми органами чувств. —…блять… я… я больше не могу… — голос Драко срывается. Толчки становятся хаотичными, а его пальцы на ее клиторе, кажется, дрожат. Его зарождающееся освобождение струится в ней подобно ее собственному, и это подталкивает. — Умница, — слышит она. — Моя девочка, давай же. Тепло разливается по сосудам, и глаза опять застилает пеленой белого цвета. Все между ними дрожит и пульсирует, и лишь спустя пару секунд Гермиона понимает, что это их связь. Она окутывает их как живой кокон и постоянно движется. Грейнджер присматривается и видит разноцветные нити, из которых она состоит. Они совсем блеклые, некоторые полностью прозрачные или порванные. Сердце сжимается, когда она понимает, что их связь такая же искалеченная, как и они сами. Слышится плеск воды, а затем все пропадает. Гермиона моргает, приспосабливаясь к окружающей обстановке, и чувствует пустоту. Резко оборачиваясь, она замечает, как Драко спешно пытается натянуть брюки, которые ужасно поддаются под водой. — Ты видел это? — неожиданно вырывается у нее. — Нашу связь? Драко неопределенно мотает головой, но по транслируемым от него ощущениям она понимает, что он видел. И это его напугало. — Это ничего не меняет, — грубо бросает Малфой, делая еще несколько шагов назад. — Этот секс, и твой настоящий цвет крови не меняет того, что ты магглорожденная, того, что я тебя ненавижу. Это просто… пустяк, который больше не повторится. Каждое слово как ножом по сердцу. Каждый звук его голоса как плеткой, смазанной ядом, по обнаженной коже. И она опять на грани. Слышится плеск воды, чертыхание, торопливые шаги, и Малфой, подбирая с пола свою волшебную палочку, уходит, закрывая за собой дверь. Вместе с его уходом ее зрение теряет четкость и красочность. Серая пелена опять накрывает, и Гермиона, ощущая эту разницу, вообще не понимает, как жила все это время в мире, лишенном красок и интенсивных чувств. Отчаяние опять выступает на первый план, и хочется закричать, хочется долбить руками по плитке, разбивая кулаки в кровь… Но Гермиона ничего это не делает. Она понимает — пока его нет рядом, она едва ли все это почувствует. Эта грань, за которую она так цеплялась, исчезла, оставляя ее — одинокую и разбитую. И Гермионе кажется, словно еще одно волокно их связи рвется, так и не сформировавшись полностью.