Искажение

Стив никогда не любил случайности. И теперь снова вспомнил об этом. Потому что вот это попалось ему случайно, настолько, что и не поймешь, как именно. На столе, блин, выросло. Журнальчик вот этот. Стив, конечно, знал, что они существуют, видел многократно, даже читать пытался. И искренне презирал. Те, что претендовали на какое-то отношение к нему — в особенности. Графические романы, подумать только, какое громкое название. Так маленькие дети называют свои игрушечные машинки сверхзвуковыми болидами или феррари нового поколения — не совпадают масштабы. Впрочем, это пустология: случайности, несовпадения — область одна — та, от которой Стив Роджерс стремится избавится. И ‘знай врага в лицо’ — Стив влез в журнальчик. Почти сразу пожалел, но не отступился. В декорациях очередной какой-то мировой или около того, он сам, гипертрофированно огромный, в совершенно идиотском трико — такой мутировавший принц старого Диснея, стандартно рвется в бой, но не один — в компании Баки. Стив и это видел тоже — этого щенка, лет на десять-пятнадцать моложе, и короткие шортики /да он кто вообще, японская школьница?/, и полумаску эту дурацкую, сделавшую почти клоунское лицо еще более отталкивающим. Он злился все время, ему обидно было, до тошноты просто обидно, что Баки вот так изуродовали, исказили, саму идею даже, и неясно было, откуда вообще взялся этот нелепый образ, кто придумал этот бред: подсадить имя Баки Барнса этому щеглу в шортиках. И Стив бесился, возмущался, тряс у Барнса перед глазами очередным графическим романом, и: ну, Баки, что это за нахрен за такое, это ж чья больная голова? Баки усмехался на это, сжимал плечо, вытаскивал из стиснутых пальцев растрепавшийся журнал и отвечал, мол, знаешь, Стив, пусть малюют, что хотят. Лишь бы не правду. И обнимал тяжеленными руками, притискивал к себе, стирал прикосновениями раздражение и негодование, и Стив замолкал, потому что ругаться Баки в рот, кроме ‘блядь, Баки, еще’ ему не хотелось совершенно. Но Барнса сейчас рядом не было. Это был один из тех редких дней, раз в год, примерно, когда Стив позволял себе проваляться в постели или на диване целый день, и ничего не делать. Тело лениво плавилось в упругости диванных подушек, чашка свежесваренного кофе манила ароматом Гватемалы и корицы с журнального столика, солнце отекало закатом с подоконников на пол. Стив листал комикс о приключениях Капитана Америка и Баки Барнса. Авторы комиксов не знали ничего о них, ни о Стиве, ни о Баки, ни, тем более, о Зимнем Солдате. Поэтому сержант выглядел лет на семнадцать, и рассекал боевую обстановку красными, господи прости, что это, колготки? Стив кривился, закатывал глаза, даже закинул ноги на столик, в знак глубокого протеста, но читал. И не понял сначала, что произошло. Выдох провалился куда-то мимо легких, замер, расплылся жаром в животе. И мысли застопорились, переклинились, повернули обратно, реверсом на несколько мгновений назад. Верхний левый угол страницы: Капитан и этот Баки, и буквы в одиноком белом пузыре над черноволосой головой. Всего три. Короткое слово с эффектом ядерной бомбы, капсула с парализатором, зернышко, способное взорвать звезду. Оно пускает корни в мозгу, в зрительном центре, тянется под кожей, горячими, тяжелыми плетьми перехлестывает бедра, грудь, обвивается петлей вокруг горла, и становится нечем дышать. /сэр/ Казалось бы, что тут такого, к Стиву так обращаются по сотне раз на дню. Но никогда — Баки. И никогда не было такого, чтобы разорвало мозги за секунду — это слово, а не пуля — но так же — в клочья. Никогда не пришибало вот так, невесть с чего, с такой мелочи, а как бетонной плитой придавило — прямо по темени, даже вверх взглянуть не успел, плашмя, в пятно. Размазало. И залихорадило, и горло передавлено плетью, воздух перегрелся в высохшем рту и обжег глотку — такие знакомые симптомы из давней-давней юности. И, как привязанное, пришло воспоминание о том, бруклинском Баки, семнадцатилетнем, высоком и поджаром, гибком, как ивовый прут. Как хлыст. И один образ наложился на другой, наплыл, как прифотошопленный, инородный (сразу видно), но от этого не легче. Эти блядские синие шортики, облегающие упругие гладкие бедра, и короткая стрижка. И это проклятое ‘сэр’ снизу вверх, разомкнувшее красные мягкие губы. Стив зажмуривается, роняет голову на спинку дивана, вцепляется в волосы, в плечи, потому что хотелось бы в член. И нет, он не собирается дрочить на этот гибрид довоенного Баки и чужой фантазии, но его уже понесло. И нет даже четкой картинки, в глазах темно, и марево, и пятна плавают, и Зимний Солдат опускается на колени перед диваном, между раздвинутых стивовых бедер, в тактических брюках, с ножами на поясе, в расстегнутой синей куртке, снятой с комиксного самозванца, так, на самом деле, похожей на военный китель сержанта. Он стоит со склоненной головой, и Стив видит его выбритый затылок и позвонки на шее. Его хочется погладить по этой шее, прощупать пальцами бугры позвонков, нависнув над ним тенью, скалой, грозовым облаком, загородить свет. Загородить собой весь мир. И заставить его поднять голову, едва коснувшись пальцами подбородка, едва обозначив свою волю, захлебнуться в этой покорности, которой даже не нужен приказ. И услышать это ‘сэр’, снизу вверх, приоткрывшее изумительный порочный рот. Стив спускает штаны на бедра, резинка поджимает яйца снизу и, неожиданно, это то что нужно. Он стискивает кулак на члене, правую руку заводя за спинку дивана, вцепляется в шов на торце, потому что — прикосновений не хватает. Не хватает, до воя в голос, гладкости металла под пальцами, жара влажной кожи, волос, чтобы захватить в горсть и отогнуть голову, открыть длинную шею, вылизать жадно. Стив скулит, он не впервые в жизни мастурбирует, представьте себе, но впервые ему так мало. Всего мало. Кроме этой непрошенной дикой фантазии, ее — через край, спасибо. И Стив никогда не хотел поставить Баки на колени именно в этом смысле — пригнуть, подавить, пересилить, нет. И сейчас это не то, это — страшнее. Это короткое глухое /сэр/ растянутое, измазавшее губы и язык, темное, липкое, сладкое, крепкое, как первый глоток дрянного бурбона на пустой желудок. Это ‘я — твой’. Они давно друг другу принадлежат, это доказанная истина, для всех и каждого, для всех, на кого плевать и нет, для них самих — в первую очередь. Ни один из них, ни Баки, ни сам Стив, не сомневаются в этой истине ни на секунду. Но сейчас — другое. Это ‘твой’ — темно-красное, оно стекает с губ, похожее на кровь, и Стиву до дрожи хочется вылизать барнсов рот. Сэр — снизу вверх, не поднимая взгляда — обращение к стивовой алчности, к его ревнивой жажде, к его непреходящему голоду. Всему темному и совсем звериному в нем, что поднимает голову в присутствии Баки Барнса. Стив думает, по мере сил, что все это было бы проще с тем нарисованным мальчиком: встать перед ним, пользуясь разницей в возрасте, росте, ширине плеч, звании, черт бы его побрал, сузить поле зрения до себя, чтобы он ни на кого больше не смотрел, чтобы он вообще никого, кроме Стива не видел. Спрятать ото всех, запереть, владеть им. Но проблема в том, что это уже на грани отвратительного само по себе, и Стив не хочет никаких мальчиков. Он хочет Зимнего Солдата. Со всем его снаряжением, оружием, филигранной моторикой, упрямством и своеволием. Всего, целиком, до самой незначительной мысли, до самого скользящего скучающего взгляда. Он хочет его себе, даже зная, что это уже так. Проблема в том, что Стив — единственный, кто знает коды программирования Солдата. Он — единственный, кому Баки Барнс подчинится без выражения собственного превосходства во взгляде. Это плохо, это все очень плохо, все эти мысли — дурные, их не должно быть, и Стиву стыдно и страшно, он хочет, чтобы их не было. Но это /сэр/ капает горячим ему на бедро, и Стив распахивает глаза в потолок, вбиваясь в кулак, зажав губу зубами, и скулит, раздирая пальцами шов диванного чехла. Зимний Солдат смотрит на него из-под стриженной челки, и Стив сдается. Он задыхается и шепчет в потолок, сбиваясь, путаясь в движениях и буквах принадлежи мне принадлежи мне скажи что принадлежишь скажи что ты мой Баки Барнс склоняется лбом на стивово бедро, поворачивает голову, приникая щекой к взмокшей коже и отвечает, задевая губами руку, сжимающую член: да, сэр. Стива ломает в спине, вздергивает над диваном. Он прокусывает губу, распахивая слепые слезящиеся глаза. И через несколько секунд — давится глотком воздуха, потому что чувствует прикосновение холодных жестких пальцев к голове, и на глаза наползает тень. Баки Барнс, тот, который реальный, в пыльной форме, с глубоким порезом на скуле, нависает над Стивом из-за спины, перекрывая свет неяркой лампочки, и смотрит в глаза, очень тяжело и очень голодно. Стиву внезапно хочется расплакаться, потому что Барнс улыбается ласково, гладит металлическими пальцами губы, и целует в висок. И это все, чего Стиву хочется. В этот момент Стив сам готов обратиться к нему ‘сэр’. А Баки, не отстраняясь, шепчет на ухо, хрипло и мягко: - Сможешь повторить это на бис, малыш? И да, Стив сможет, только сначала расстегнет Баки куртку.