Искажение

Солдат устал. Нет, даже задолбался. Нет, не так. Его задолбали. Список того, что ненавидит Джеймс Барнс, довольно велик. Например, он терпеть не может раннюю весну, силиконовые браслеты, промокающую обувь, детей в магазинах и зоопарки. Это далеко не все, но сейчас не имеет значения. Где-то в начале списка — операции, проводящиеся кем-то, кто не Капитан Америка. Во всем, что касается планирования и проведения боевых заданий Стив дотошен до маниакального, до степени, что это привычно бесит всех и каждого, но оно всегда того стоит. Он не допускает тупых ошибок и самодеятельности. И халатности. Джеймс Барнс терпеть не может работать не по плану Стива. Тем более — в большой группе, тем более — с морпехами, тем более — с майором Кеннетом. Де-юре — Кеннет руководит операцией и стоит выше по званию. Де-факто — Зимний Солдат ему не подчиняется, и не должен, и не будет, даже за большие деньги, благодарю пожалуйста, идите нахер. Кеннет — напыщенный индюк, как и большинство морпехов, но, плюсом к этому — глуп и трусоват. Итог: слитое отступление, трое мертвых гражданских, четыре трупа в стандартном койоте и разбитый нос майора. Итог: три треснутых ребра, сбитое плечо, порез на скуле и долгая занудная нотация на предмет нарушения субординации и нанесения повреждений вышестоящему лицу. Занудство Барнс терпеть не может тоже и считает, что лицо еще легко отделалось. Впрочем, как и он сам. И мысленно он уже под горячим душем, и руки Стива у него на спине, разглаживают усталые мышцы, и можно закрыть глаза и не думать о том, что люди склонны нехило лажать. На самом деле, он еще только поднимается по лестнице. Солдат заходит в квартиру привычно бесшумно, спускает сумку в привычный ей угол у комода, вдыхает глубоко. И замирает, со сжатыми на молнии куртки пальцами, с оборванным вдохом в горле. С ознобом, проскребшим позвоночник. Потому что: звук. Он узнает его, да, он знает малейшие тона, но он привык слышать его вблизи, вплотную, горячим выдохом на ухо. Не от дверей квартиры. Он сдвигается в направлении: короткий коридор в распахнутую огромную гостиную, проем между опорных колонн. Еще один сдавленный болезненный стон рикошетит от стены и застревает осколками в мозгу. Обалделое ‘какого хрена?’ беззвучно ссыхается на языке и застревает в зубах. Усталость и злость испаряются с разгоревшейся кожи. Солдат подавляет порыв рвануться вперед, и прислоняется плечом к колонне, стараясь дышать как можно медленнее. Шок сменяется нехорошим таким, жадным любопытством. Не то чтобы он любитель подсматривать, но картинка — из ряда вон. Солдат сосредотачивается, отрывает взгляд от дивана, бегло оглядывает обстановку: в гостиной неизменный порядок, телевизор выключен, лампа над диваном светит на среднем режиме, на журнальном столе чашка кофе и третий том Вулфа. От кофе в чашке все еще идет пар. Очевидно, Стив собирался дочитать, что он там читал вчера? Паутину и скалу? Солдат усмехается про себя нервно: ну не Вулфом же его так приложило...хотелось бы надеяться, по крайней мере. И это большой вопрос — первый, на повестке дня. И новый стон, стиснутый, сжатый зубами, рвущийся вверх, бьет прямо в пах. Это почти больно. Солдат переступает тихо еще на полшага ближе, и больше от Стива глаз не отводит. Что же произошло, малыш? Что случилось такого, что ты так не сдержался, наплевал на собственные планы, на детали, на обзор от окна? Вот так, внезапно, молниеносно, застает обычно бомба под порогом машины, снайперская пуля, аневризма, муж, вернувшийся из командировки на два дня раньше. Джеймс ведь сейчас тоже так же — застал. Стив задыхается, от него несет жаром и возбуждением даже на десяток футов, до Барнса, как минимум, добивает. И он смотрит. Не подглядывает, нет — наблюдает. Не касается — трогает взглядом зажмуренные глаза, сжатые челюсти, заломленную за голову руку: от конвульсивно царапающих пальцев, до впадин подмышкой и у ключицы. Обласкивает колеблющуюся в поверхностном дыхании грудь, напряженный живот, колени, разведенные широко, перетянутые резинкой штанов бедра, пах, со стоящим членом, ходящем в кулаке, побелевшие, занемевшие, скорее всего, от напряжения, пальцы вокруг темной головки. Стив скулит надсадно, как от невыносимой боли, и Барнс всем телом вздрагивает, дергается, в ответ на этот звук, откликается даже самым мелким нервом. Но остается на месте. Что ты видишь сейчас, малыш, под плотно сомкнутыми веками, на что ты смотришь? Что ты представил? О чем ты думал, когда начал? Что такого ты подумал, что толкнуло тебя начать? Это невероятно тяжело, на самом деле, стоять так, и не двигаться, не тянуться к желанному телу, трогать только взглядом, глотая горячий пряный запах. Под пальцами левой руки крошится кирпич колонны. И член стоит уже так, что навязчиво болит. А Стив разрывается вдруг на горячечный, стонущий шепот, запинается за слова, давится ими, сбивчивым речитативом, и вскрывает Солдату череп /принадлежи мне принадлежи мне скажи что принадлежишь скажи что ты мой/ И он едва не срывается. На бег, на ярость, ревность. На глупость. Кого ты, черт побери, зовешь, малыш.? И Барнс никогда не слышал у него такого голоса. В нем одновременно приказ и мольба. Повеление, ценой в собственную жизнь. Это обездвиживает, сдирает кожу, ломает хребет. Соль на голые нервы. Солдат смотрит, как Стив вскидывает судорожно бедра. И, с усилием, сдвигается со своего места. Он подходит Роджерсу за спину, глядя, как тот вымученно кончает. Стоит над ним, бесшумный, незамеченный, как хищник над добычей. И рычит беззвучно, прослеживая неотрывно, как расслабляется постепенно сильное, истерзанное ожиданием и удовольствием тело. Барнс выдыхает. Ждет пару секунд, позволяя Стиву перевести дыхание, открыть глаза. И касается его наконец, металлические пальцы вплетает в волосы, и от этого касания коротит мелкие чувствительные сенсоры. Он нависает над спинкой дивана, склоняется тенью, ловит судорожный вдох, и дрожь на коже, и пьяный и испуганный взгляд распахнувшихся глаз. Ну точно — застал. Застукал. Солдат опускает пальцы на искусанные губы, привычно жалея о недостаточной чувствительности механизма, впрочем, сейчас — это и неважно. Он чувствует странный голод, глубокий, новый. И четырехдневная операция кажется четырехлетней, и он вернулся домой, после долгой-долгой войны или охоты за золотым руном, и теперь ему нужно знать, что этот дом все еще — его. Он улыбается, целует Стива в висок, вдыхает глубоко, забивая легкие его запахом: бадьянно-пряным, жарким, плотным сейчас, напитывается им, как губка, как песок водой. Он хочет пропитаться им насквозь, перебить запах пороха и крови. Стив ловит взгляд и становится понятно: четыре дня, четыре года, сорок четыре или четыре века не изменят ничего. Этот плачущий приказ — предназначался ему. Случайность — что он услышал. Барнс шепчет ему на ухо, не отрывая пальцев от испаренной кожи - Сможешь повторить это на бис, малыш? Он знает, что не примет отказа, не сможет, не сейчас, но он надеется, что отказа не будет. Он хочет себе все. Хочет видеть, с самого начала, как расширяются зрачки, меняется ритм дыхания, как разогревается тело без единого его прикосновения. Он хочет видеть первое нерешительное движение руки к члену. Он хочет видеть из-под стивовых век. Стив вздыхает, смеется едва слышно, бессильно как-то, облегченно. И жмется лицом Барнсу в шею. И это однозначное ‘да’. И Барнс хочет его до судорог. Он едва не спрашивает, что же все-таки тот себе нафантазировал, но осекается, зацепившись взглядом за многоцветное яркое пятно у ножки стола. Он присматривается, кривит губы недовольно — узнает. И это странно: Стив не любит комиксы, тем более — эти. Но взгляд фиксирует, смутно, интуитивно маркируя красным, реплику мальчишки-тезки, обращенную к Стиву. Оглядывает разворот, не находит больше ничего примечательного, гладит живой рукой по нежному дрожащему горлу. И узнает в этой подкожной вибрации сигнатуру слов. принадлежимне И в момент складывается два и два, и вместо четырех в сумме — шок, изумление, и что-то вроде стыда, и волнение, нервный какой-то трепет. Догадка — неожиданна, немыслима. Так проста, если правда, так естественна. Солдат улыбается собственным мыслям, стивовой ласке. Его разносит в стеклянные брызги, вдребезги, в ничто, от устрашающей силы нежности. Это банальная психосоматика, но от этого чувства физически болит за грудиной, словно доламывает треснутые ребра. Он опускается на колени там, где стоял, не убирая рук со стивовых плеч, выравниваясь, насколько возможно, по уровню глаз и между ними — спинка дивана, но это только проверка. Стив растерянно вертит головой, мол, что за перестановки, и, от предвкушения, от возможности, Барнса мелко трясет. Он укладывает голову на широкое гладкое плечо, вылизывает ямку над ключицей, чуть прижимает зубами бугор мышцы, ведущий под ухо, мажет языком вдоль, собирая пот и остатки закатного света, сдерживаясьсдерживаясьсдерживаясь. И шепчет куда-то под челюсть, расслабив руки на плечах, не касаясь больше губами /вам что-то нужно, сэр?/ И тело под руками вскидывается, дергается, как под током — коротко, одноразово, и напрягается. Стив цепенеет. И Барнс ждет, что тот переспросит, нахмурится в лицо, но Роджерс отворачивается, простонав сквозь зубы обессиленно и зло. Внезапно. Зимний Солдат — самый меткий стрелок в мире. И сейчас — попал. В самый центр, в ядро, смертельно. И Стив думает, что это шутка, по его затылку прямо видно: он уверен, что Барнс смеется. Только это даже близко не так, и как он вообще может над ним смеяться, над его желанием. Роджерс иногда такой осел. Но ситуацию надо исправлять, и срочно, так что Солдат, с трудом, чуть отодвигает дикое свое возбуждение, пасть своему голоду затыкает, поднимается плавно, встает навытяжку. И зовет, обращаясь к золотистому затылку: /Сэр?/ И с трудом узнает собственный голос, и интонацию, в которой похоть пополам с восторгом. И, черт бы его драл, смущение. И смятение, и страх, потому что теперь он уже не сможет перевести все в шутку. Он идет ва-банк. И, когда Стив повернет голову, если не посмотрит Барнсу в глаза, то неизбежно упрется взглядом тому в пах. Разве это похоже на насмешку? Это похоже на русскую рулетку, на перехват страховочного троса на тысячной высоте. Это предельно не смешно. И Роджерс оборачивается. И да: прикипает взглядом к натянутой ширинке брюк, моргает, и тащит взгляд вверх. Джеймс не шевелится и не дышит — ждет /его самая важная в жизни цель и один выстрел на сверхдальнюю — один шанс./ Если он не выдержит, дрогнет, то проиграет. Больше, чем можно представить — его сомнение сейчас будет равно предательству. И он держит взгляд, и разворот плеч, держит себя за горло. Ожидание никогда не давалось ему так тяжело. Но: Стив медленно закрывает глаза, выдыхает через нос, и, когда он поднимает веки, его взгляд уже другой. У Солдата крепкие нервы, очень, он это знает, но, видимо, не сейчас. Впервые за долгие десятилетия он чувствует слабость, впервые за всю жизнь он чувствует ее обжигающей и сладкой, сладостной, необходимой?. Впервые, на самом деле, на него смотрит капитан Стивен Грант Роджерс, способный только лишь своей волей разворачивать вспять наступление армии. Его взгляд — темный, нестерпимо тяжелый, словно охватывает все тело, гнет колени, склоняет голову, управляет дыханием, и, если Роджерс велит — дышать Солдат перестанет. Ему не нужно даже подниматься, вставать в полный рост, одним своим взглядом он вытесняет и сминает пространство, гасит свет, и не остается ничего кроме. Во всем мире. Абсолютная совершенная власть. Барнс не ощущал ее так полно даже под кодом, потому что сейчас — она ему желанна. Стив раскрывает губы —Джеймс липнет взглядом к ранке на нижней— и говорит: - Твоя синяя куртка. Надень и возвращайся. Его голос низкий, гудит, резонируя в подреберье, распыляя сгустки боли. Барнс склоняет голову, опускает глаза, покоряется. /Да, сэр./ И нет, от того, что он уходит из зоны поражения чудовищной стивовой силы, ничего не меняется. Он все еще хочет все это. Джеймс скидывает форменную куртку в ванной, стягивает бронежилет, морщась от мигнувшей тупой боли, и тонкий нижний джемпер, сует полотенце под холодную воду, обтирается наспех, в надежде хоть немного вернуться в сознание, протрезветь. Не выходит. Он знает, какую куртку имел в виду Роджерс. Модернизированный двойник его старого синего кителя, гладкая отстрочка, тонкая мягкая шерсть. Он еще ни разу его не надевал. И сейчас не с первого раза попадает в рукав. Отвешивает себе мысленно оплеуху, потому что, ну что за бред, он не трепетная дебютантка все-таки. Помогает не очень, потому что сейчас все иначе. На первый взгляд — ничего нового, в какие только игры они не играли со Стивом за последние несколько лет, в этом новом веке можно все, и всегда это лишь на первый же взгляд было игрой. Между ними всегда все было всерьез. Солдат вталкивает крупные пуговицы в петли, не как рубашку, а снизу наверх, под самое горло. Жесткий воротник плотно обхватывает шею. Барнс одергивает рукава, стискивает на секунду ноющий член, и выходит из спальни. С каждым шагом к гостиной напряжение нарастает, звенит во всем теле, назойливо, диссонансно, мышцы натягивает до предела, колотится, бьется, рвется за пределы ненадежного сейчас узилища — джеймсова тела. Стив встречает жестким, алчным взглядом, и Джеймс осознает вдруг, несвоевременно, — этот сумасшедший день каждой минутой застает врасплох, бьет по темени, — насколько они оба, он и Стив, на самом деле, опасны. А Стив-то даже позы не поменял, это уму непостижимо: в этой вызывающе-расслабленной позе, одетый в одни только пижамные штаны в трогательную зелено-голубую клетку, только лишь взглядом скашивая любые попытки к сопротивлению, под корень, так, что сопротивляться — не хочется. И Джеймса заливает ослепительным восхищением и свирепым, охотничьим удовлетворением — вся эта сила — его. Он разворачивает плечи, сцепляет руки за спиной, ровным четким шагом подходя к дивану, видит, как Стива ведет, тащит, против усилия тела — к нему. Солдат встает в полуметре от Роджерса, склонив голову и опустив взгляд. Слышит, как скрипят стивовы зубы, и тогда — поднимает глаза на его лицо. От этого вида — Стива, темноглазого, облитого, как кровью и золотом, закатным светом, похожего на Аполлона, с силой, достойной древнего божества, — от этого обрывается размеренный вдох, и сердце трепыхается в желудке, сорвавшееся с привычного места, и натягивается в животе и паху тонкая леска боли. Роджерс дышит медленно, слишком медленно, эта, почти смертельная, игра дается ему непросто. Он не двигается, не дергает ни единым перенапряженным мускулом в теле. Он только указывает глазами вниз. Скупо. И неоспоримо. Не в силах ответить вербально, Барнс шагает вперед, опускается на колени, между широко расставленных стивовых ног, не отпуская его взгляд, не пытаясь вырваться. Роджерс сдвигается — первое движение после поворота головы, — ближе к краю дивана, к Солдату, опускает ладони на ворот кителя, большими пальцами касаясь кожи. Это — первое прикосновение в новой расстановке, и оно бьет, как электрическим разрядом. Они вздрагивают оба. Воздух между ними колеблется, как над пожарищем, и пахнет озоном, и как будто искры сыплются раскаленными иглами по гиперчувствительной растревоженной коже. Стив растаскивает пуговицу на вороте, затем вторую — под горлом. Он смотрит на свои руки, его жесты предельно точны и просты, дыхание ровное и тихое. Он выглядит спокойным. И от этого мозги отказывают. Потому что Джеймс чует его. Ощущает это нереальное усилие, почти насилие, слышит острый концентрированный запах его возбуждения, видит, как бешено пульсирует вздутая вена на вызолоченной, бликующей шее. Он не шевелится, ждет терпеливо, пока одна за другой, расстегиваются пуговицы. Он дает Роджерсу свою покорность, впервые — вот так — словно дар, словно жертву, со светлой, всепоглощающей, охотной свободой. Последняя пуговица, выскользнув из петли, рушит собой иерихонскую стену. Между ними не должно быть стен. Стив выдыхает с хрипом, разводит полы кителя в стороны, оглаживая кончиками пальцев от ямки под горлом до пояса брюк. Там, у пояса, его пальцы начинают заметно дрожать. И он сжимает руки в кулаки. Делает два вздоха, закрыв глаза. Барнс ни на секунду не отрывает взгляда от его лица. Его выносит в ноль. Роджерс открывает глаза, темные и яростные, и быстрым рывком цепляет обеими руками за шею, неаккуратно хватая под подбородком, надавливая пальцами сзади, вдоль позвоночника. И впечатывается кусачим, болезненным поцелуем Джеймсу в губы, мокро, лижуще, глубоко, и тот чувствует вкус его крови во рту. Барнс разлизывает ранку на его нижней губе, прикусывает, и снова затирает языком, Роджерс рычит низко в ответ, сдавливая пальцами челюсть еще жестче, нажимает, усилием раскрывая джеймсов рот шире. Джеймса никогда не целовали вот так: с таким подавляющим истошным вожделением, с таким испепеляющим, смертельным голодом. И Джеймс сходит с ума. Стонет Стиву в рот надсадно, каким-то чудом удерживая руки за спиной. Сколько же в его солнечном малыше копилось вот это все? Сколько и как он сдерживался? Роджерс замирает, вылизав широко губы Барнса, отстраняется, оттаскивает себя от него, глухо рыча, и откидывается на спинку дивана, в ту же позу, в которой Джеймс его обнаружил. Его хочется вылизать всего, от подъема узкой стопы до ушей, притереться к нему всем телом, приплавится, господи, какое же сокровище — джеймсов золотой бог солнца. Собственный бог, собственное солнце. Солнце протягивает Солдату руку, просто — раскрытую широкую ладонь, и тот сдвигается навстречу, головой, загривком — под пальцы, под властный жар. Ему хочется прикоснуться, прогладить ладонями длинные ноги, от щиколоток до бедер, сквозь тонкий холопок чувствуя, как перегрета кожа. Но он держит руки за спиной, потому что сейчас все — как только захочется Стиву. И тот будто слышит, стаскивает резинку штанов вниз, и, сразу же, без промедления, пригибает Джеймса к члену. Захватывает взглядом, не отпускает, переломно-нежно касается большим пальцем губ, обводит по контуру, нажимает подушечкой на нижнюю и раскрывает Барнсу рот, трогает язык, дыша нереально медленно, и, придавив указательным и средним пальцами под подбородком, вот так, всего тремя пальцами, натягивает Джеймса ртом на свой член. И, сместив руку на затылок, поддает бедрами вверх. Совсем немного, медленно, словно в нерешительности. Солдат смотрит в его невменяемые совершенно глаза, гладит языком под уздечкой члена, расслабляет горло. Расслабляет плечи и спину. Отдает себя с видимой, заметной готовностью. И, похоже, это срабатывает. Роджерс вталкивается до основания, и трахает размашисто и быстро в глотку, стиснув затылок нечеловечески сильными пальцами. Они смотрят друг другу в глаза. Это длится, и длится, и длится. Вечность съеживается до шага в секунду, секунды тянутся, как каучук. Стив кончает неожиданно, не сдержавшись, с отчаянным, растерзанным шепотом скажи что ты мой И ломается, опадает запытанным, изможденным телом, давится, то ли всхлипом, то ли воем, и прикрывает лицо руками. Барнс вылизывает его член и пах, так ненавязчиво, как только может, подтягивает штаны на место. Поднимается с колен, седлает стивовы бедра и мягко отводит его ладони в стороны. Перекладывает себе на грудь, прижимает металлической рукой, и поворачивает дурную светловолосую голову на себя. Ждет, пока тот откроет глаза. Роджерс поднимает веки, ресницы у него слиплись влажными иголками. И у него взгляд неудавшегося раскаявшегося самоубийцы. Барнс целует его в губы, долгим простым прикосновением, дожидается мягкого несмелого движения навстречу. И шепчет ему в губы, прямо в изломанный рот: Я твой. Я всем собой тебе принадлежу, я твой.