Когда Будда закрывает веки

Не важно как, не важно где — море всегда будет ждать тебя.

Тобирама решил пойти на рыбалку в море, как когда-то они ходили с отцом. С отцом они, правда, ходили на лодке, Тобирама сегодня на лодке не решился, сел на утёсе, забросил снасти и сел на подстилку. С моря дул холодный ветер, но Тобираму это не волновало: он оделся достаточно тепло, а ветер остужал мысли. Тобирама понимал, почему Хаширама отдалился от него: Тобираму всегда раздражала близость брата, и он сам приложил к этому немало усилий. Но после смерти отца Тобирама понял, что Хаширама последний родной человек, и, как бы это не было иронично, нужен ему. Тобирама не пытался больше отталкивать его, пытался находить общие темы, точки соприкосновения — то, что обычно делал Хаширама. Но для брата это скорее выглядело как нормальное тёплое общение, и он считал, что правильно держит дистанцию, раз Тобирама стал чувствовать себя комфортно. Но Тобирама не стал. Он пытается быть комфортным. Рыба взвилась и сорвалась с крючка, упала спиной о воду. Плавники трепыхнулись, подымая мелкие брызги, а сама макрель скрылась в толще пока ещё невысоких волн. Тобирама едва заметно огорчился, что сорвалась. Рыба сегодня почти не клевала, хотя этого он примерно и ожидал, шёл, чтобы провести время, а не за уловом — та, что попадалась, не стоила того, чтобы её забирать, и Тобирама её отпускал. Не заметил, как начало темнеть, солнце здесь не садилось над морем, не растекалось красной полоской по воде, а уходило на покой по правде плечо от Тобирамы. Но он не торопился уходить. В каком-то смысле он чувствовал родственную связь с морем, ведь его мать погибла в море. Хотя тело её достали, море хранило её последние вздохи, и знало немало секретов смерти. Море. Страшное и восхитительное одновременно. Тобирама поднялся и в глазах вдруг стало красно. Наверное, от резкого скачка… и едва не упал — ноги не держали твёрдо после долго сидения. Тобирама медленно осел обратно. Не хватает только упасть в воду — подумал. Тогда меня никто не найдёт, место не очень людное, а в такую погоду и вовсе ни души. Уже начинали летать мыши. Их слабый писк доносился до ушей и оповещал о близком приближении ночи. Хаширама должен скоро вернуться, и ему пора бы уходить. Тобирама размял ноги и поднялся с грузным камнем на душе, принялся складывать снасти. Ветер крепчал и становилось холодно даже ему в пуховике. Он посмотрел ещё раз о море, вспомнил об отце и отвернулся. Отец уважал Тобираму, и, можно было сказать, любил его больше, чем Хашираму, но если к брату можно было усмотреть неприязнь, в к себе Тобирама иногда улавливал отвращение — тонкой незаметной ниткой оно шло от отца к сыну и иногда пережимало кровь. Иногда, правда, было трудно дышать. Он не понимал, почему. Отец мог испытывать такое к нему. Пусть даже редко, в короткие моменты это выходило наружу, и этого было достаточно, чтобы Тобирама в себе усомнился. Он погладил скалу. В конечном счёте к чему всё пришло. Они закрыли проект по ядерной физике, а Тобирама сейчас инструктор по плаванию, который почему-то так боится отпугнуть от себя старшего брата. Жалкое зрелище. Скала скользила под ладонью с трудом, поддавалась напору, царапала кожу, и была холодной-холодной. «Ещё чуть-чуть и волны подымутся сюда», — подумал Тобирама. До этого было далеко, но так казалось по звуку. А вот когда умерла его мать, волн почти не было. И, вообще, отчасти в этом Тобирама виноват. Может быть. Во всяком случае, так бы можно было объяснить то лёгкое, едва заметное отвращение, которое изредка просачивалось во взгляде отца. Стоило уезжать отсюда, и Тобирама вздрогнул. Ему показалось, словно к нему со спины подступает Море, и ему не скрыться, не убежать уже: оно протянет свои волны и заберёт своё — то, что ему всегда принадлежало. Жизнь вышла из воды, а, значит, по праву должна туда вернуться. Если бы Тобирама был Морем, он бы потребовал своё назад. Ледяное касание ветра — и позвоночник дёрнулся словно змея в рывке, прошедшие под кожей мурашки заставили вздрогнуть. Тобирама бросил взгляд назад, всё никак не способный отделаться от ощущения чужого присутствия, и замер в ужасе. Над морем клубился чёрный силуэт, прямо как в фильмах про Апокалипсис. Это было всего лишь на пару секунд, но он уже словно успел умереть. В следующие моменты это были уже просто грозовые тучи, а не монстр, во рту которого клубится свет преисподних. Сердце билось часто и оставалось только отдышаться. Это глупости, но последнее время его нервная система не стабильна. Да и психика, вероятно, тоже. Он подхватил сумку и отправился к машине быстрым шагом. Включив двигатель, включил и обогрев. «У моря не бываешь один», — вспомнил он фразу Хемингуэя. Твоя психика может сыграть с тобой злую шутку, а иногда это может сделать общество — подумал, одел чёрные перчатки и покрепче обхватил руль, включил фары и выдавил кнопку газа. На подъезде к их городу кто-то маяковал ему, Тобирама притормозил, вглядываясь в человека — не в форме, значит, гражданский. Если гражданский, то открывать вот так сразу не станет — мало ли кто это может быть. Каково же было его удивление, когда отсалютовавшим ему в коротком жесте приветствия оказался Данзо со своей собакой. — Я так рад, что ты здесь проезжал. Ты просто спас меня, — Данзо выпалил на одном дыхании, и Тобирама решил дать ему выговориться прежде, чем задавать вопросы. — Я думал, что моя судьба — промокнуть сегодня до нитки. Хорошо хоть с собакой. В общем, с меня причитается, — он благодарно посмотрел на Тобираму и погладил сидящего рядом с собой алабая. На несколько секунд повисло молчание. — И как ты здесь оказался? Бегал? — прервал тишину Тобирама. Данзо кивнул. — Я не думаю, что бегать за черту города — такая уж хорошая идея, но решать тебе, — равнодушно пожал плечами Тобирама. — Я мог и не проехать там сегодня. Если бы пошёл помогать Хашираме, например. Но Хаширама не звал и Тобирама не напрашивался. — Так это не из-за меня, — Тобирама бросил на него взгляд через зеркало заднего видения, и Данзо быстро пояснил: — А из-за собаки. Уж не знаю, за кем она погналась, но увлеклась не на шутку, и мне пришлось бежать за ней. Обычно мы бегаем более спокойно, — Данзо нахмурился, глядя на своего питомца — мол «подвёл ты меня», а тот моргал большими невиноватыми глазами. Тобирама усмехнулся. В случае с Данзо это выглядело более нелепо, чем если бы это произошло с кем-то другим. Ведь Данзо так любил порядок и не любил подобные казусы. И тем не менее, собаку чесал за ухом и не ругал, хотя… может, она своё уже получила или ещё получит. Он высадил Данзо неподалёку от его дома, за что тот его оживлённо поблагодарил и позвал на пиво, заявив, что угощает. Тобирама слабо улыбнулся и закрыл дверцу, кивнув. Машина тронулась, рассекая слепыми фонарями мрак дороги. Окна их с Хаширамой дома горели, и Тобирама облегчённо вздохнул. Хорошо, что брат дома. Он снял обувь у входа, оповещая о своём прибытии, и услышал тёплый отклик. Хаширама создавал подобие уюта в их просторном доме, где одному попросту становилось зябко. Перед братом отступало одиночество, Хаширама заполнял собой пространство, прогонял холод из души, давал тепло. Давал надежду. С ним рядом Тобирама верил, что всё ещё может быть хорошо. Нахождение рядом с братом приносило самую большую радость в его жизни сейчас, и одновременно самую большую боль. Там, где есть надежда, обычно живёт и разочарование. — Тобирама, я заказал нам мексиканскую еду! — Хаширама выглянул из кухни, держа в руках полотенце. — По какому поводу? — Тобирама едва заметно улыбнулся, проходя в ванную и причёсывая волосы пальцами. — Да… — Хаширама ощутимо замялся, и Тобирама отметил эту паузу. То есть повод какой-то всё-таки был. — Ни по какому, — выдал Хаширама. — Разнообразия ради. Тобирама хмыкнул. — Я надеюсь, у тебя не скрутит желудок, потому что ты завтра опять единственный директор на работе. Хаширама вздохнул и посмотрел на него наигранно строго. — День рождения родственников один раз в году. Я на твой тоже отпрошусь, — он ткнул вилкой в строну Тобирамы. Тобирама не стал говорить «не стоит». На фоне всего происходящего это казалось правильным — чтобы Хаширама отпросился. Мадаре он, правда, не доверил бы ничего, не то что управление компанией, но всё равно. Хаширама должен быть с ним. Так будет хорошо. Наверное. — Какая же она острая, — сказал, откусив такос и за тем прикладывая пальцы ко рту. Хаширама рассмеялся и легко согласился. — Но ведь ты ешь васаби и имбирь, — посмотрел по-доброму, снисходительно. Тобирама зыркнул на него возмущённо. — Это другое. И не в таком же количестве, как здесь соус. — Да, это табаско. Прости, — Хаширама сразу же понимающе смягчился. Хочешь, я принесу тебе воды? — чуть подался вперёд к Тобираме, но не тронул. Заботливый, осторожный жест. — Сиди уже. Сам воды налью, — буркнул Тобирама, думая о том, что брат, должно быть, устал за день, озаботился ужином, а он не благодарен. Но с чего такой выбор? Хаширама, насколько он помнил, не очень жаловал острое. Напрашивался один вариант — Мадара расхвалил. Вернувшись, Тобирама как бы невзначай спросил: — Это Мадара тебе посоветовал? Хаширама вздрогнул. — Что? Нет… — и опустил голову. Тобирама знал, что он врёт. Хаширама так врать и не научился. — Да ладно… — Ну то есть, да, — Хаширама нашёл в себе силы признаться и поднял голову. — Они там разную еду заказывали, и мексиканскую, в том числе. А Мадара вообще мексиканскую любит, а ещё у них там сейчас акция проходит: можно путешествие на Мальдивы выиграть. В общем, Мадара скинул мне купон на скидку, а я и решил: почему бы не заказать? Тобирама закатил глаза. Хаширама мог бы купить путешествие и так, но любил участвовать во всяких лотереях, радовался, как ребёнок, когда выигрывал. Правда, когда он выиграл, он и был ребёнком. Они с отцом на фестивале крутили спиннер, и Хашираме выпал бесплатный поход в аквапарк, гранд-приз. Ну, конечно, отец тогда купил билет и Тобираме, и себе, мать тогда ещё была жива, но идти с ними не захотела. Она что-то писала тогда. То ли историю, то ли дневник. За окном, наконец, началась гроза — быстро и резко: грохотнул гром, молния рассекла крылья неба, а после первых капель пошёл ливень. — Ты не сердишься? — спросил Хаширама тихо. — Нет. Хотя мексиканские блюда явно не моя стезя. Хаширама то ли вздохнул, то ли фыркнул. А Тобирама подпёр рукой голову и сказал: — Вот представь, буду я есть перец, и мои глаза покраснеют ещё больше. Разве тебе не страшно будет? Хаширама раскрыл глаза в нерешительности: смеяться или нет, Тобирама шутил редко, почти никогда. И, как бы подталкивая его, Тобирама улыбнулся. Хаширама отзеркалил улыбку, только сделал её чуть шире. — Не страшно. Ты же мой брат, и глаза у тебя нормальные. Ага, конечно. Только Хаширама так говорил. Аномальные у него глаза. — Я пойду отдохну. Столько мыслей после работы, никак не уложатся, — расправившись со своей порцией, Хаширама встал из-за стола. Тобирама наблюдал за ним как заворожённый. — Мытьё посуды помогает справиться с мыслями, — сказал он, упёршись взглядом в грязную тарелку брата. Хаширама махнул рукой, сказал: потом. Тобирама поджал губы, знал он это «потом». Но спорить не стал, отпустил брата, решил, что сам уберёт на кухне. Застал он Хашираму в гостиной со смартфоном в руках. Заглянул в экран — тот смотрел истории Мадары, листал новые фотки. Со смешанными чувствами Тобирама затаил дыхание — он мог бы и сам посмотреть, конечно, но куда интереснее вот так исподтишка — наблюдая за братом. Хаширама заправил прядь волос за ухо и, казалось, не обращал внимания на окружающий мир. Только на своего Мадару. А на экране Мадара обнимал довольного Изуну и недовольного Обито. Они были в каком-то клубе. Наверняка, там ещё и шоу-программа была. И развлечения. Мадара умел неплохо танцевать: и парные танцы, и соло. И петь тоже умел. Тобираме довелось об этом узнать. А ещё он спокойно мог сказать: «Выпивку мне и моим девочкам», кивнув на Изуну и Обито. А потом со смехом извиниться. И никто бы не понял, специально он это или нет. Когда-то, когда Тобирама ещё пытался поладить с Учихой, Хаширама рассказал ему, что Мадара очень любил Изуну, но относился к нему скорее как к сестре, чем как к брату. — А Изуна? — спросил тогда Тобирама, испытывая почему-то внутри себя негодование. — Сначала возмущался, потом привык, — пожал плечами тогда Хаширама. — Не похоже, что он страдает от этого. Вот ещё короткое видео, где Мадара тащит Обито на танцпол, а Обито ругается. Изуна аплодирует и пьёт цветной лонг, смеётся своим тонким, почти девчачьим смехом. Тобирама мог понять Мадару во многих вопросах, но это почему-то не умаляло возмущения его действиями. Видимо, понять и принять — это разные вещи, и между ними может быть огромный, почти непосильный шаг. Вот Мадара целует Изуну в щёку. А вот он пытается поцеловать Обито, но тот отталкивает его, снова ругается. А на следующем кадре Мадара всё же целует племянника, сидящего на диване как статуя с постным лицом, отправляет поцелуй в камеру, второй рукой обнимая бедного Обито за шею. — Боже, и он это выставил на всеобщее обозрение? — не удержался Тобирама, и только сказав, вспомнил, что вообще-то не должен был подсматривать. Хаширама вздрогнул. Свёл тонкие брови, улыбнулся неловко, приподнялся, оперевшись на подлокотник, как раз убирая обзор с экрана Тобирамы. — Не на всеобщее, — сказал. — Некоторые истории только для друзей. Тобирама вздохнул. Конечно, он не должен был спрашивать. Его вообще не должен интересовать Мадара. Но как его может не интересовать тот, кто важен дорогого ему человека? — Прости, — сказал он тихо. — Я не должен был подсматривать. — Да ничего, — Хаширама смотрел внимательно своими пронзительными карими глазами, будто искал ответ на вопрос, который не было смысла озвучивать, а потом похлопал рядом с собой, приглашая сесть. — Я думал, тебя не интересует жизнь Мадары. — Меня интересует твоя жизнь, а Мадара её часть, так что вычеркнуть его я никак не могу, — хмуро пробубнил Тобирама. Хаширама вздохнул. — Надеюсь, ты написал ему какой-то едкий коммент? Хаширама просиял и улыбнулся чему-то своему. Протянул руку со смартфоном к Тобираме. «Опять ты слюнявишь своих родственников, Мадара. Многому же тебя коты научили». В ответ Мадара прислал высунутый язык, средний палец и «Да, слюнявлю не тебя, смирись». И это хоть и не понравилось Тобираме, улыбка всё равно выползла на лицо. Или второе: «Я надеюсь, ты не станешь взбираться с танцами на стол. Годы уже не те, Мадара». «Годы у меня как раз те. А, вот ты, может, и упал бы». Вдобавок он прислал короткое, явно эксклюзивное видео, где Мадара всё-таки выбрался на стол и танцевал там что-то современное (слава богу, одетый). Хаширама довольно хмыкнул. Может, он и написал тот комментарий, чтобы увидеть это, кто знает. Тобирама его удовольствия не разделял. Он посмотрел на часы. — Довольно поздно. Может, пойдёшь отдыхать, Хаширама? — спросил он, надеясь затолкать брата в постель и отобрать телефон перед сном. — Всё равно не усну, — надул губы Хаширама, тоже глянув на часы, — после такого, — он показал Тобираме экран, где на паузе было видео танцующего Мадары. — Давай я тебе волосы расчешу, — неожиданно предложил Тобирама. — Я слышал, расслабляет. Хаширама посмотрел на него удивлённо и слегка недоверчиво. — Может, ещё и заплетёшь? — он подмигнул игриво. — Могу и заплести, — криво усмехнулся Тобирама. — Если ты не против волнистых волос завтра. — А не против, — у Хаширамы задорно засветились глаза и он повернулся к нему спиной. — Заплетай! Где расчёска моя, знаешь? Тобирама знал. Сходил в комнату Хаширамы, вернулся уже с ней. Хаширама ждал слегка напряженно: то ли в предвкушении, то ли в опасении. Тобирама осторожно провёл рукой сбоку по волосам, забирая в руку, придерживая. И стал расчёсывать аккуратно, начиная снизу. Волосы у Хаширамы были мягкие, шёлковые, длинные, приятного насыщенного цвета каштана. Ему можно в рекламе шампуня сниматься, и в рекламе зубной пасты. Да и вообще в рекламе. Но зачем это ему. Хаширама откинулся назад, облокачиваясь на руки, Тобирама ладонью толкнул его вперёд, сказав, что так трудно чесать его длинную гриву. Хаширама посмеялся и послушался. А Тобирама держал волосы в руке и понимал, что потяни — и Хашираме придётся запрокинуть голову, подать я назад, прогнуть спину. Было в этом что-то неправильное. Неправильное, потому что он чувствовал, как внизу живота покалывает возбуждение. Почему? Из-за чувства власти, контроля? Потому что это Хаширама? Он вспомнил сцены из фильма, который брат же показал ему в детстве по дурости. А ему в свою очередь показал Мадара. Чёртов Мадара!.. Что это была за шутка? Что он хотел оправдать? Так вот, там был парень с длинными волосами, и мужчина, который наматывал эти волосы на кулак, тянул назад — до красивого прогиба, чтобы потом: толчок — стон, толчок — крик. Господи. И нужно было об этом вспомнить сейчас. Тобирама остановился, закрыл глаза, потёр веки, будто это могло что-то решить. Возбуждение подступало неумолимо, и пока он заплетал Хашираму, не собиралось отступать. Коса была готова, но Тобирама не решался ничего говорить. — Спасибо, брат, — Хаширама потрогал работу и хотел было повернуться к нему. Но если бы он сделал это, Тобирама бы умер от стыда. Нужно было срочно что-то предпринять. Он прочистил горло и сказал: — Давай я тебе ещё массаж сделаю. Расслабляющий, — сказал как можно более невозмутимо, надеясь, что Хаширама не заметит напряжения в голосе. Прекрасно, ехидно подумал Тобирама. Что если я возбужусь ещё больше?! Он был на грани паники. Что если Хаширама заметит?! Но… После массажа я смогу сбежать в ванну — вовремя пришла спасительная мысль. Только бы он согласился. — Что-то ты необычно добрый сегодня, — Хаширама повернул к нему голову с подозрением. За паникой возбуждение всё же отступило. Поэтому Тобирама хоть и чувствовал себя неловко, хотя бы не предстал перед братом с бугром в штанах. Тобирама пожал плечами: — Я просто хочу помочь тебе расслабиться. Если ты не… Хаширама сам перебил его: — Сделай мне массаж, конечно. Я ведь до сих пор не знаю, как ты его делаешь. Он вдруг подскочил с дивана и снял свитшот, оголяя атлетичный торс, крепкие плечи и тёмные соски. Тобираме его решение уже не казалось таким хорошим. Во рту пересохло, будто он впервые видел полуголого брата. Правда в том, что он впервые смотрел так. И поспешил отвести глаза, что-то в его взгляде, видно, насторожило Хашираму. Это восхищение нездоровое. Он спешно поднялся с дивана, освобождая Хашираме место. И брат не был бы собой, если бы не лёг беспечно, доверчиво открывая спину. Тобирама вздохнул и сходил за массажным маслом, которое тоже можно было найти у Хаширамы. Растёр руки и начал проминать мышцы. И как бы он не пытался отвлечься, возбуждение не знало пощады. Тогда-то Тобирама и понял, что влип он серьёзнее, чем думал. Но всё ещё надеялся, что с этим можно что-то сделать. Только бы брат не узнал, не почувствовал его стояк. — Слушай, раз ты такой добрый, может, сходишь завтра со мной? — спросил вдруг Хаширама полусонным голосом. Тобирама даже не сразу понял, о чём это он. — Не за бесплатно, конечно. Просто очень надо, — продолжил Хаширама. — Ты, может, и не совсем разбираешься, зато я тебе могу доверять. — Куда сходить? — уточнил Тобирама. — На работу, — сказал Хаширама, согнув руку в локте и сладко протяжно выдохнул. — Мы же оба знаем, что Мадара завтра не выйдет, а подписание контрактов уже через два дня. Столько подготовить надо, мы зашиваемся. — Хорошо, выйду, — Тобирама усмехнулся, прижался к ягодицам Хаширамы и позволил себе их тоже промять. Если Хаширама и удивился, то ничего не сказал. А Тобираме после удалось сбежать в ванную.