Исходя из последствий

Когда Дилюк, захватив лишь стратегический минимум, стремительно покидает Мондштадт, в нем поровну боли, горечи и ненависти. Прошло слишком мало времени с момента, когда он стоял на кладбище, смотря на то, как закапывают пустой гроб, ощущая себя отвратительно одиноким даже с Джинн рядом. Прошло слишком мало времени с момента, когда ярость застилала ему обзор, и все вокруг горело, и его меч был занесен высоко над головой, и Кэйа смотрел на него со страхом, но каким-то болезненным смирением. Прошло слишком мало времени с момента, когда он абсолютно потерянно смотрел на умирающего отца, бьющегося в изничтожающей агонии, осознавая, что обязан ее прекратить. Он уходил, оставляя все позади, но храня тяжестью на сердце, зная, что однажды будет вынужден вернуться, но что однажды боль станет казаться слабее. Дилюк уходил, еще не понимая, куда. Но ему потребуется не так много времени, чтобы осознать свою цель. Ему потребуется совсем немного времени, чтобы ступить на тропу войны, что могла бы удовлетворить разинувшую оскаленную пасть жажду мести внутри него. Ему потребуется совсем немного времени, чтобы потерять себя. В его истории скитаний нет чести или доблести. Дилюк - выжженное поле, и он постепенно забывает о том, как жить в обычном мире. Он ощущает облегчение, когда убивать Фатуи оказывается так просто. Кровь осушает его жажду хотя бы ненадолго. Иногда он даже спит, пусть даже если и просыпается от кошмаров, где- Его отец умирает из раза в раз. Гроб прячется под комьями влажной земли. Кэйа падает от сокрушительного удара, и он - сломанная кукла, лишенная нитей, и на нем столько ожогов и крови- Дилюк предпочитает не спать, но иногда тело вынуждает его. Он старается выматываться как можно сильнее перед тем, как лечь. Иногда семеро благословляют его и дарят сон без сновидений. Обычно - нет. В нем нет желания получить все и сразу. Он методично вырезает Фатуи с самых низов, постепенно подымаясь все выше и выше. Он учится скрывать и скрываться. Он не замечает, когда его руки оказываются по локоть в крови. Он принимает это, потому что боль в нутре слабеет, когда пред ним лежат распластанные и сожженные трупы, обласканные "Рассветом". Какое-то время он считает это почестью, превозносимой светлой памяти его отца. Потом он осознает, что это никогда не было так, но это не меняет абсолютно ничего. Он отказывается - от облика, от стиля, от имени, от рода. Он становится незнакомцем даже для самого себя, потому что, смотря в зеркало, больше не знает, кого видит. В какой-то момент счет трупов за его спиной переваливает за сотню. Он утирает кровь с меча, отряхивает одежды и идет вперед. Когда он убивает Предвестника, он - никто. Никто безжалостно перерезает горло человеку в цветных одеяниях, каблуком давит его Глаз Порчи, крепче перехватывает свой и долгие секунды с потаенным наслаждением наблюдает за тем, как он умирает. Это больше не ощущается как месть, и потому он находит в себе силы на то, чтобы залечь на дно. Отыскать себя за масками и лживыми именами. Вспомнить, что у него когда-то были цели, не требующие дороги из трупов. Вспомнить, что у него все еще есть дом. И... Вернуться.

***

Город принимает его обратно, не задавая вопросов. Вопросы у Дилюка появляются намного позднее.

***

Он не сразу задумывается про Кэйю - слишком много работы, Дилюк первые дни носится по всему Монду, обновляя договоры, и разбираясь с делами винокурни и "Доли ангелов", перенимая все дела у замещавших его и решая хотя бы первостепенные проблемы. Сменить клинок на ручку с бумагой сходу оказывается ожидаемо непросто, он не раз и не два ловит себя на желании просто прирезать особо грубых или неэффективных поставщиков и дельцов, но то лишь порывы - не то, чтобы Дилюк не понимал, что больше не имеет на это права. Джинн приходит к нему сама - добрый друг, но ныне - исполняющая обязанности магистра. Она не пытается удариться в официоз, говоря с ним, как с добрым другом, радуется возвращению и желает как можно скорее справиться с первичными неурядицами. Дилюк больше не уверен, друзья ли они. Он не уверен, помнит ли вообще, каково - дружить. Там не было дружбы, лишь столь же безликие союзники и редкие информаторы, появляющиеся и исчезающие по щелчку. Тихие предупреждения и ночи в полном одиночестве. Джинн не говорит о Кэйе, но Дилюк все равно о нем вспоминает. Мысли о Кэйе - мешанина из страха, боли, ярости и чего-то непостижимо-светлого, чего не могло сохраниться в его странствиях. Мысли о Кэйе - зажившая, но все еще болезненная рана, рана предательства и рана доверия, рана скорби и рана отвращения, и он не знает, что думает о нем, заталкивая мысли о Каэнри'ах как можно глубже внутрь. Четырех лет было достаточно, чтобы Дилюк привык карать. Но Кэйа? Вспоминая о мгновении, когда едва не убил его, Дилюк ощущает прогорклую тошноту. От одной мысли. От одной идеи- Он тратит неделю, разгребая работу, и в какой-то момент все замирает, и он осознает себя не имеющим абсолютно никаких дел, с Аделиндой перед ним, сжимающей в руках поднос с завтраком и обеспокоенно уточняющей, все ли в порядке. Конечно, он был в порядке. Он не болел. У него не было ран. Он хорошо спал ночью. Что могло быть не так? Потратив утро на то, чтобы убедиться в том, что все бумаги полностью в порядке, Дилюк отправил с вороном записку Чарльзу и начал собираться. Он плохо понимал это раньше, но бытие рыцарем Ордо Фавониус занимало большую часть его дня. Теперь, в опустевшем доме, решивший большую часть первичных проблем, Дилюк остался наедине с самим собой. И ему это не понравилось. Поэтому Дилюк захватил складной планер, некоторое количество бумаг, которые нужно было занести в "Долю ангелов", и вышел в еще прохладное утро, постепенно перетекающее в день. Спрыгнув с планером с утеса нагорья Ревущих ветров, он сократил почти четверть пути, и солнце только очутилось в зените, когда показался Спрингвейл. Взятое им там яблоко оказалось зубодробительно сладким, планер забрал оставшееся в сумке пространство, и, оказавшись уже у ворот Мондштадта, Дилюк ожидаемо отметил, что вспотел - днем становилось действительно жарко, пусть даже утром и вечером температуры оставались слишком низкими для поздней весны. Так что он, оказавшись в "Доле ангелов", с заметным наслаждением стащил с себя сюртук, оставшись в белой рубашке. До вечера оставалось еще время, поэтому бар был полупустым - лишь пара столиков, занятых вернувшимися с задания искателями приключений, и сидящий в углу мужчина, явственно со знанием надирающийся. Несмотря на это, Чарльз сдал ему смену с ощутимым облегчением - Дилюк помнил, что все свободное время он проводит с семьей, и раньше мысли об этом даровали ему тепло. Человек из компании искателей приключений один раз подошел обновить их пиво, и дальше пошло затишье, в течение которого Дилюк сидел за барной стойкой и перечитывал "Меланхолию веры", неторопливо потягивая из бокала виноградный сок и вполуха прислушиваясь к обсуждениям компании. Многое в Мондштадте осталось прежним - гильдия регулярно размещала заказы на зачистку близлежащих земель от хиличурлов и слаймов, бойцы собирались в отряды для убийства разросшихся орхидей и нестабильных кубов, иногда показывались маги Бездны - и тогда все сразу начинало близиться к катастрофе. Днем в баре в целом едва ли происходит много особо интересного, разве что заходит пара полузнакомых людей пропустить по стаканчику в перерывах между работой. Дилюк не особо этому удивляется - он тщательно обслуживает каждого, отмечая, насколько растерял навык за годы отсутствия, а в моменты, когда рядом никого нет, продолжает читать - негромкие разговоры на фоне забивают его собственные мысли, и это помогает. Незадолго до наступления вечера заглядывает Розария. Смотрит на Дилюка с удивлением, чему-то сильно хмурится, заказывает стопку огненной воды, опрокидывает ее, точно простую воду, какое-то время зло сверлит его взглядом, а потом оставляет мору и молча уходит. А потом бар начинает наполняться. Люди приходят вперемешку: искатели приключений, обычные рабочие, торговцы, рыцари Ордо Фавониус. Кто-то подходит к стойке лишь сделать заказ, но кто-то поздравляет "мастера Дилюка" с "возвращением из странствий". Дилюк не помнит и половины из них, но кивает и коротко благодарит - минимум вежливости. Залетает Эмбер - громко его поприветствовать и взять яблочный сок. Лиза - взять у него непочатую бутылку игристого. Эола - пропустить бокал вина и молча уйти. И Сахароза - купить бутылку огненной воды, явно не для того, чтобы употребить по прямому назначению. Чем позднее вечер, тем больше людей, и в какой-то момент бар битком. Книга оказывается отложена подальше, и Дилюк вспоминает, как делать быстро и качественно, и типичная текучка работы позволяет ему ощущать себя комфортно. Когда в "Долю ангелов" заглядывает даже Ноэлль - правда, не чтобы выпить, а чтобы передать кому-то-из-рыцарей что-то из того, что он у нее просил - Дилюк задумывается о том, почему не заглянул Кэйа. Кэйа, в конце концов, успешно пил время от времени - в основном для того, чтобы разводить потенциальных информаторов, чем для чего-то еще - еще до того, как формально получил право этим заниматься. А в "Долю ангелов", как и раньше, после работы так или иначе заглядывали почти все рыцари. Вряд ли Кэйа заделался трезвенником за несколько лет. Впрочем... Не то, чтобы это было его делом. После случившегося в ту ночь они были чужими людьми друг другу. Очередной рыцарь - из тех, что бесполезны при действительно серьезных случаях. Опускается на свободный стул у барной стойки, заказывает на три пальца и восклицает, обращаясь к сидящему по соседству сослуживцу: - Только освободился! Капитан Альберих в последнее время совсем разбушевался - два часа отработок, и это за такую мелочь... Сосед понимающе хлопает его по плечу. Дилюк едва не проливает вино. Что. - Ты же знаешь правила, - говорит страдальцу его сосед, - нельзя попадаться Альбериху с вином. Радуйся, что он тебя драться с чурлами на ночь глядя не отправил! - О, и не напоминай, - пробурчал он и в напряженном молчании опрокинул стопку. Скривился - явно ударило сильнее, чем ожидал. Вернул емкость. - Повтори, - сказал недовольно, явно думая о другом, и Дилюк обновил, силясь не выпасть в диссоциацию в следующее же мгновение. - Не делай из этого конец света, - весело заметил его сосед, - ты должен был учесть это, когда пытался пронести бухло в смену капитана Зануды. В следующий раз лови смену Альбедо - тот проигнорирует, а даже если нет, то от него легко откупиться. - Твоя правда, - неохотно согласился рыцарь, и в этот раз не стал пить все и сразу - сделал небольшой глоток и дал жидкости стечь вниз. Дилюк ощутил подступающую к глотке тошноту. Что-то было не так. Он заставил себя сосредоточиться на смене. Игнорировать, что и кто говорит - игнорировать то, как за ближайшим столиком обсуждают, что Альберих руководил последней чисткой похитителей сокровищ, почти полностью выгнав их с земель Мондштадта. Прокручивает у себя в голове события "Меланхолии веры", словно бы не помнил их наизусть еще в детства, когда впервые увидел эту книгу. Они с Кэ- Чертово минное поле. Дилюк просто работает. Наливает людям напитки и забирает мору. Вокруг него - люди. Люди говорят и пьют то, что заказали. Так и должно быть. Все под контролем. Ему приходится выгнать только трех перепивших господ за весь вечер. "Доля ангелов" закрывается уже поздней ночью, когда все, наконец, затихает. И Дилюк стоит посреди опустевшего бара, слушая абсолютно звенящую тишину, не уверенный, что на самом деле стоит здесь. Что это - не странный сон. Что он все же попал под адские чары Глаза Порчи сказителя, когда им довелось столкнуться лицом к лицу. Он делает глубокий вдох и выдох. Он заканчивает отчетность. Он закрывает таверну и выходит в ночной Мондштадт. Город перед ним чарующе спокоен, как в миг перед грозой. Этим сложно не наслаждаться. Дилюк позволяет себе просто спокойно пройтись по знакомым улочкам, вспоминая прошлое, когда сверху светит луна, освещая окружения, но отбрасывая от зданий и от него самого чернильные тени-кляксы. Это хрупкий миг незадолго до рассвета, когда Мондштадт, считающийся вечно бодрствующим местом, действительно тих. Когда одни только прикорнули, а другие - еще не встали. Ему уютно здесь. Тишина умиротворяет его. Она тянется, как хорошая лакричная конфета, и тянется, тянется, тянется- Ее уничтожает невнятный звук, в котором безошибочно определяется голос мага Бездны, и Дилюк не думает о чем-то конкретном, материализуя "Волчью погибель" и срываясь с места. Это - нечто столь же естественное, как и то, что солнце встает на востоке и садится на западе. Защищать Мондштадт - и уничтожать монстров. Из раза в раз, из раза в раз. Это то, почему он тогда, вечность назад, начал выходить на улицы города ночью, желая его защитить. Это то- Маг Бездны уже мертв - неспешно рассыпается в пыль, опадая на брусчатку. Над ним - фигура в черном плаще, что оборачивается на шаги. Кэйа в маске, скрывающей большую часть лица, но, конечно же, Дилюк узнает его. И во взгляде Кэйи, по непонятным причинам - боль, сравнимая со смертельной. Он намеренно медленно поднимается на ноги - плащ волочится по брусчатке, точно живой - и, сняв маску, коротко кивает-кланяется ему. Дилюк впитывает. Дилюк думает: черт, Кэйа выглядит так же, как и в тот день. Вместе с этим, он, разумеется, осознает, что это не так. - Мастер Дилюк, - произносит Кэйа сухо, и это становится первыми его словами ему за чертовы годы. Дилюк стискивает зубы, но, в конце концов, он все понимает, - рад Вашему возвращению в Мондштадт. Само обращение на "Вы" - точно всего, что до этого, не было. - Что ты делаешь, Кэйа? - спрашивает Дилюк, пытаясь получить ответ хотя бы на один из волнующих вопросов, и взгляд Кэйи становится еще более болезненным. - Мои извинения, мастер, - спокойно произносит он, - за посягательство на Вашу вотчину. Я боле не прикоснусь к Вашей по праву зоне ответственности. Он - выглядит, звучит - неправильно. Поломанно. Что, черт- Не то, чтобы Дилюк не понимал, что Кэйа делал. Годы назад, но он сам защищал Мондштадт также. Это было тайной рода Рагнвиндров - быть тенями, защищающими город по ночам. - Нет, Кэйа, - он попробовал снова, - почему ты- - Я приношу свои глубочайшие извинения, - тот словно бы и не услышал его, - за посягательство на принадлежащее Вашему роду. Мой поступок отвратителен, и я готов принять ответственность за совершенное, - мерно, словно бы скрывая за этим одновременно нервозность и усталость, договорил Кэйа, но во взгляде - страх. Но, черт, ты ведь был моим братом. Кислота обратилась в отвратительную горечь. - Сэр Кэйа, - произнес он, стиснув зубы, - защищать город - Ваше право в той же мере, что и мое. Не сочтите сие за потенциальную причину конфликта. Я рад, что, - Дилюк сглотнул ком, полный горечи, - в городе, несмотря на мое отсутствие, остался человек, который готов его защитить. Еще один - диво формальный - кивок-полупоклон. - Вы - само милосердие, мастер Дилюк, - ответил Кэйа, и все в нем казалось столь напряженным, словно он был на грани. - Доброй Вам ночи, мастер Дилюк. Ему не потребовалось слишком много времени, чтобы скрыться в тьме теней зданий, но Дилюк все равно предельно долго смотрел ему вслед, пытаясь осознать хоть что-то. Почему-то это ощущалось как побег. Он помнил Кэйю - улыбчивого и язвительного, любящего претенциозность и яркие одежды, наглого и волевого, ведущего себя так, словно все ему должны, обращающего все в шутку и оттого слишком несерьезного. Лучшего друга. Навязчивого собеседника. Бравого воина. Он помнил Кэйю - свет в любой тьме, кто-то столь незаменимый, что его отсутствие ощущалось бы как отсутствие части самого себя. Он помнил Кэйю... Его затошнило. Скитания изменили его - обтесали, помяли, погасили. Научили спать с ножом под подушкой и не верить никому. Научили убивать без сожалений и не видеть снов. Но Кэйа... Кэйа, оставшись здесь, в собственной вотчине, изменился куда сильнее. И Дилюк не мог думать о том, насколько на это повлиял он сам и повлияла та ночь. Он увидел лишь малый кусок пазла, совсем край - и он уже ужаснул его так, как не ужаснуло мгновение, когда он очнулся посреди ночи с осознанием, что на его руках кровь десятков людей, и что-то в нем хотело выть. Кэйа - отстранился. Кэйа - боялся. И при этом - продолжал защищать город согласно традициям их семьи. Был ответственным капитаном. Работал - безумно много. "Я готов принять ответственность, мастер Дилюк." Что-то внутри него заклокотало. Черт побери, Кэйа, что могло так тебя сломать. Луна освещала пустые улицы города, но, идя прочь, он ощутил себя как никогда слепым.