Исходя из последствий

Когда Дилюк уходит, в Кэйе остается только самоненависть. Он ненавидит себя за многое: за трусость, за слабость, за болтливость, за не случившееся предательство, за глупость, за медлительность, за просто факт существования - о, он болезненно почти смакует мысль о том, что мастер Крепус был бы жив, если бы его здесь не было. Он в одну ночь теряет все, что когда-либо было для него ценным, и встречает утро душевно обнищавшим человеком. Ему больно, ему так больно, как не болят ожоги от клинка Дилюка, но самоненависть перекрывает все. Она заполоняет его "я" едким непроглядным туманом, отравляя любые идеи и стремления. Кэйа встречает рассвет человеком, не имеющим никаких чаяний. Он - выеденная оболочка, выклеванная воронами. Все, что случилось с Рагнвиндрами - его вина, и единственное, чего он до сих пор желает - принять ее. Но не острым клинком Ордо, где милая Джинн будет смотреть на него с ужасом и болью, а Варка молча покачает головой. Они исполнят то, что должны, конечно, они исполнят - но это ляжет на них трауром, ляжет отпечатком смерти и предательства. Нет, он не имел права на нечто столь человечное. Он даже не был человеком в полной мере слова. Кэйа встречает рассвет человеком, почти целым физически, но его мозг умирает, и он знает об этом. Он смотрит на то, как звезды, столь непохожие на забытый небосвод его родины, окончательно ускользают от него. Солнце оборачивается чернилами, и Кэйа падает, и в Бездне нет дна. Она принимает его, как доброго гостя; она потрошит его воспоминания, пуская хоровод картин. О, архонты. "Так почему ты не закончил все это", - думает Кэйа с горечью. Дилюк ушел - ушел, оставив Мондштадт, ушел, не обещая вернуться. А Кэйа остался - потерявший и себя, и ориентиры. Остался, не понимая, зачем. Но... Дилюку был важен этот город. Он ушел не оттого, что ненавидел его. Он ушел из-за Кэйи. Дилюк желал защитить Мондштадт - и потому стал самым молодым капитаном Ордо Фавониус. Он желал защитить его настолько, что следовал тайному фамильному обычаю Рагнвиндров, веками выходивших на ночные улицы в плащах и масках, чтобы защитить сон мирных жителей. И... Если Кэйа больше не мог жить ради себя... Может, он мог бы, по крайней мере, стать тем, кто по-настоящему способен защитить Мондштадт. Не жить ради себя - но, по крайней мере, жить ради идеалов, взращенных Дилюком. Воплотиться в них - и, может, вспомнить, что помешало ему в это самое мгновение просто вскрыть себе глотку. И только теперь тьма отступила. И он смог увидеть солнце.

***

Кэйа Альберих был во многих аспектах образцовым капитаном: спокойный, ответственный, способный брать ситуацию в свои руки, строгий, сильный, эффективный. Он справлялся в одиночку со сложнейшими заданиями, мастерски ориентировался в любой ситуации, мог наизусть зачитать устав, всегда был готов к работе, и принципиально ни капли в рот не брал - даже на общих праздниках в Доле Ангелов, где сослуживцы долго уговаривали его попробовать новый коктейль, капитан Альберих лишь молча качал головой и возвращался к своему виноградному соку. Не было того, в чем был бы безобразно плох капитан Альберих. Его ставили в пример новобранцам, но те лишь закатывали глаза - успели уже наслушаться о том, что тот вовсе идеален, и пытаться постичь вершину такого - лишь зря стараться. Но годовщину ухода Дилюка - годовщину со смерти мастера Крепуса, день рождения Дилюка - ее Кэйа отмечает в одиночестве, закрывшись в своей отвратительно пустой квартире, заливая в себя вино, не чувствуя вкуса и ощущая себя отвратительно трезвым. Дилюк... Не было дня, когда он не скучал. Даже когда боль стала терпимой, даже когда рубцы от ожогов окончательно затянулись, когда рутина поглотила его - помнил, ведь это было самым естественным, что он мог делать. Помнил... Кэйа подавился, едва не захлебнувшись очередным глотком, закашлялся, освобождая дыхательные пути. Он помнил... Мысль об этом стала искрой паники в его сознании. Он, он... Он начинал забывать, как Люк выглядел. Да, красные глаза, красные волосы... Но какого оттенка красного? Багрового? Или ближе к розовому? Ярко-красного? Что-то более сдержанное? Бледное? Был ли разрез его глаз мягким или резким. Какой была форма его носа? Как он улыбался, когда... Кэйа остановился. Комната стала меньше. Стены давили на него. Воздух выкачало. Дилюк вообще улыбался ему хоть когда-то? Он уже начал замещать воспоминания, так почему бы этим не быть- Звон в ушах становился абсолютно невыносимым. Он задыхался. Ты больше не знаешь, что происходило на самом деле, верно? Кэйа пулей метнулся через квартиру, попутно навернув тумбочку, с какой-то невероятной отчаянностью копаясь в комоде, ведь где-то здесь, это точно было- Фотоальбом. Кэйа слабо улыбнулся. Он мог запомнить. Он мог напоминать себе. Могло пройти сколько угодно времени, но он будет помнить Дилюка. Ничто не будет иметь значения, если он забудет. - Ты оправдываешь себя, - раздалось из-за плеча. Кэйа молча взмолился о том, что хотя бы голос Дилюка он запомнил достаточно хорошо, - это не то, каким должен быть истинный защитник. Внешность ушедшего - не что-то столь важное, чтобы позволять себе панику. Но я один, черт, с болью подумал Кэйа, да, я не в порядке, но, по крайней мере, никто не увидит этого, так что- - Ты не понимаешь, - разочаровано заявил Дилюк, - несмотря на прошедшее время, ты все еще не понимаешь. Ты думаешь об этом как о, - он задумчиво хмыкнул, словно бы подбирая слово, - маске. Чем-то, что ты можешь просто надеть, а потом снять. Как о чем-то, что просто позволит тебе сохранить формальность. Но разве это на самом деле то, к чему ты стремился? Кэйа сглотнул комок в горле. Голова шла кругом. Умереть здесь на месте казалось отличной идеей. - Что ты... Имеешь ввиду? Дилюк удрученно вздохнул. Ему снова приходилось объяснять все Кэйе, как абсолютно умалишенному. В конце концов, Кэйа был таким неправильным и непонятливым. Но он все еще мог быть полезен, да? - Мондштадт, - начал Дилюк спокойно, - не заслуживает того, чтобы его защищал лжец, - эта мысль отдалась болью где-то в животе, но разве она не была истинной? - он заслуживает кого-то куда лучше, чем это. Разве ты поступаешь правильно, обманывая всех вокруг насчет того, кем ты являешься на самом деле? Его сейчас стошнит. - Нет, - сухо признал он, ощущая, как что-то вдавливает в пол. Дилюк был прав. Дилюк всегда был прав. Кэйа должен был стать лучше, чтобы заслуживать это место. Место, на которое, по сути, даже не имел никакого права. С отстраненной улыбкой, Кэйа открыл фотоальбом - наследие времени, когда все действительно было хорошо. Дилюк-представительный - явно официальное фото, выправка, пиджак, на фоне - картина с распахнувшим крылья соколом. Дилюк-задумчивый - склонившийся над бумагами, сжимающий побелевшими пальцами перо, хмурящийся, кажущийся недовольным в неровном свете свечи. Дилюк-счастливый - улыбающийся и смеющийся, обнимающий Кэйю, сжимающий в руках кромку воздушного змея. Кэйа в какой-то момент просто появляется на фотографиях, и дальше зачастую мелькает чернильным пятном рядом с Дилюком, иногда удостаиваясь одиночных композиций. Они удерживают на своих головах венки - Луди Гарпастум, и даже окружение вокруг кажется живой цветуще изгородью. Они сжимают в руках по луку - ведут охоту, выслеживая кроликов. Они ухмыляются в компании других рыцарей-одногодок, пусть даже во взглядах уже застыло что-то неправильное. Прошлое. Кэйа прикрывает глаза. Это было так недавно - последняя фотография датируется всего несколькими днями до того чертового дня рождения. Но оно уже ускользает от него - беззаветно-счастливое, невозможное для человека, подобного ему. Разве мог быть это он? Улыбаться настолько искренне, не бояться подпускать к себе людей, жить сегодняшним днем. Кэйа наощупь прячет альбом обратно - одну из немногих истинных ценностей, которую можно было бы увидеть или потрогать. В его сознании заместо предшествовавшей паники воцарился чудотворный штиль. Это было мигом болезненного умиротворения, когда остается только признать обстоятельства и пойти дальше. Он медленно открыл глаза, обернулся. И улыбнулся - до непонятного обреченно. Дилюк, до этого бывший лишь бесплотным голосом, теперь обрел форму. Он выглядел старше, чем тогда, когда уходил - может, на ровесника Кэйи, может, даже еще взрослей. Его форма во многом напоминала ту, что Дилюк носил, пока был в Ордо Фавониус, но была закрыта на все пуговицы, и даже рукава отвернуты, а крылатая брошь оказалась отпорота, оставив пустоту на плече. - Ты прав, Люк, - мягко произнес Кэйа, - Мондштадт заслуживает лучшего защитника. Не того, который изображает трезвенника, а сам запойно пьянствует. Не того, кто ставит рыцарям в пример себя, будучи отвратительным и мелочным человеком. Я никогда не был достаточно хорош для того, чтобы быть кем-то подобным, но я очень постараюсь. Я не разочарую тебя больше. Дилюк смерил его жестким взглядом, после чего отвернул голову и хмыкнул. - По крайней мере, ты начал понимать, - сухо произнес он, - значит, не окончательно безнадежен. Все было хорошо. Все было правильно. Он мог жить. Он мог дышать. Он был здесь.

***

Встретив вернувшегося Дилюка впервые, Кэйа думает: должно быть, я окончательно сошел с ума. Его Дилюк, придуманный, но в должной мере строгий, в этот момент стоит за его спиной. Он молчит, в целом предпочитающий избегать лишних разговоров, но Кэйа все равно знает о том, что он там, как знает о том, что трава зеленая, а небо фальшивое. Но - другой Дилюк. Перед ним. В небрежно накинутом поверх рубашки черном пальто. Одновременно собранный и беспорядочный. Смотрящий на него, как на что-то невозможное. Ему требуется отвратительно много времени, чтобы осознать: этот Дилюк - настоящий. И: ему хватило трех лет, чтобы потерять надежду увидеть его вновь. Из легких единомоментно выкачивает весь воздух. Ему хочется сказать о многом: о том, как скучал, о том, как жалеет, о том, что сотню раз виновен, но молит о прощении... Но Дилюк сказал - они чужие люди друг другу, не бывшие ни братьями, ни друзьями. Сказал - ему нечего обсуждать с предателями. Сказал - я не знаю тебя, и знать не желаю. Поэтому Кэйа попросил кары - и неважно, за что, за заимствование чужого облика и роли, или за то, что разочаровал и предал, того даже не желая. Ведь, в конце концов, казнить можно и незнакомца. Каждый миг как микросмерть. Он не был способен воспринимать Люка здесь и сейчас - тот, насквозь реальный, казался очередной выдумкой окончательно сломанного мозга, ищущего спасения у важных образов. И Люк сказал ему снова - нет, Кэйа, ты будешь жить. И Кэйа понял, что всегда воображал его образ правильно. Полезность ведь может окупить?... Хоть что-то?... В любом случае, это было милосердием. И он принял его, как был готов принять от Дилюка абсолютно все, что угодно. Ведь то, что это делал Дилюк, делало что угодно ценным. Но он не мог смотреть на него спокойно - без боли, без страха, без желания. Не мог - оставаться спокойным, отстраненным и вежливым, как должен быть в подобной ситуации. Не мог - потому что ничего у него не отболело, пусть даже от случившегося минули годы. Иногда он снимал с левой руки перчатку и осторожно проводил подушечками пальцев по лишь едва бугрящемуся белому рубцу на запястье. То было ожогом от охваченного инфузией клеймора. Дилюк в такие моменты молчал, но неустанно сверлил его гневным взглядом, все говорящим за него. Он, разумеется, все понимал. И Кэйю ужасала мысль о том, что он был настолько очевиден. И, смотря на настоящего Дилюка, он ощущал такую смесь эмоций, что было чудом, что он скрывал их все. Одно то, что он мог видеть его вживую, сжигало заживо. Этого было слишком много, и он попросту не мог продолжать. Это было побегом - но даже он не стал себя в нем винить. Он стянул маску и плащ, упал на кровать и позволил себе наконец выдохнуть. Боль, счастье и страх, замешанные в одном флаконе, наконец отступали. Дурея, он подумал: может, я смогу не испортить все окончательно. Может, я смогу теперь сделать все лучше. Но, на самом деле, у него вовсе не было выбора, и он знал об этом, ведь для него была бы невыносима жизнь, где Дилюк смотрел бы на него с той же ненавистью, что и той ночью. - Ты глупо полагаешь, что сумеешь сделать все правильно, - сухо замечает стоящий над ним Дилюк, и Кэйа вздыхает, коротким кивком выражая свое согласие. Глупо, конечно. Но могло ли быть иначе?