Место встречи изменить нельзя

Первое правило МУРа, в которое Ромку посвятила Ханжина — ничему не удивляться. «Даже если тебе кажется, Рома, что кругом творится чертовщина, значит тебе не кажется. Самое главное — не задавай лишних вопросов, целее будешь. И во всём, слышишь, абсолютно во всём доверяй Льву с Эрвином», — поучала Егерева Зойка, а он слушал и кивал как кукла-неваляшка, уже боясь лишний раз рот открывать. Они шустро шагали по длинному широкому коридору управления на Петровке, сворачивая там и сям — Ромке казалось, что этот коридор никогда не закончится. Вдруг это никакой не коридор вовсе, а лабиринт? А он, Рома Егерев, обречён в нём блуждать до скончания дней своих, внимая бесконечным россказням Зойки. Разумеется, он считал её более чем странной, даже старался её сторониться, что редко оборачивалось для него успехом, ведь Ханжина казалась вездесущей. А ещё она знала всё и обо всех, и даже больше. Частенько после летучек у капитана или в милицейской столовой она бросала недвусмысленные взгляды на Аккермана со Смирновым, которые повсюду ходили парой, словно приклеенные друг к другу. Зойка и про них явно что-то знала, хотя делиться с Ромкой этим знанием не спешила. Однажды он было заикнулся спросить из банального любопытства, но Ханжина вдруг грубовато одёрнула его как ребёнка: «Цыц, нос не дорос ещё!». Дорос, не дорос, а на свой нос Ромка не жаловался. И жалко ей, что ли? Ладно уж, пусть хранит свои секреты, коли так хочется. Ещё был Жорка Кирштайновский. Второгодка в милиции, а гонору вагон — гонял почём зря перваков Шурку с Колькой и при каждом удобном случае цеплялся к Ромке. Дошло до того, что Лев Яныч так рассвирепел, застав очередную их с Жоркой склоку, что растащил их по углам как котят и велел остаток рабочего дня драить столовую и кухню. Зубными щётками до блеска. После этого случая Жорка вроде бы поутих и перестал петушиться при виде Ромки, просто награждал таким взглядом, словно Егерев клоп какой-то паршивый, а не такой же милиционер как и сам Кирштайновский. Ромка плевать на Жорку хотел, чесслово, у него находилась работёнка поважнее, ведь суровый и строгий капитан с первого дня взял его под своё крыло и даже выделил закуток в собственном кабинете, чтобы Ромка мог там по мере сил своих «помогать следствию». По словам Льва это называлось «сидеть на жопе ровно и не отсвечивать», но Ромка считал иначе и каждое утро из общаги бежал на работу как на праздник. В одно такое утро, а к той поре минуло уже больше недели с тех пор, как Ромка попал в МУР, в кабинете шефа — обычно тихом — уже стоял дым коромыслом. Зойка с Мишаней развернули прямо на полу карту, от руки нарисованную на ватманском листе, над которой склонились Лев Яныч в компании бессменного Смирнова. Капитан со старлеем, оба в одних рубашках, без пиджаков, пачкали колени форменных брюк, стоя прямо на дощатом кабинетном полу, и горячо обсуждали что-то, то и дело тыкая карандашами в ватман. Зная Аккермана и его извечную тягу к чистоте и гигиене, Ромка сделал вывод, что дело наисерьёзнейшее, раз шеф попрал даже собственные принципы. Егерев постарался бесшумно проскользнуть в кабинет, но зацепился пяткой сапога за ножку стула у двери и с грохотом ввалился внутрь. Краснея как девица на выданье, он попытался было по стеночке пробраться в свой угол, дабы не мешать начальству, но безуспешно — четыре головы разом обернулись на шум. — Здорово, Егерев, — подал голос капитан. — Чего там жмёшься, подойди. Ромка замер как дурак, размышляя, начать ли извиняться или молча подчиниться. — Ну, чего застыл, а? Долго я тебя ждать буду? — Гримаса Аккермана не сулила ничего хорошего. Ромке оставалось только послушаться и в два шага приблизиться к шефу, Эрвину и Зойке с Мишаней. Эрвин подвинулся, уступая место Ромке и открывая обзор на карту. Судя по всему, Ромка явился как раз к объяснению расстановки сил во время операции. В общих чертах идею он уловил ещё в первый день, когда Лев Яныч со Смирновым поведали ему о своём плане. Идея была, мягко говоря, рискованная, но отчаянные времена требуют отчаянных мер — по-другому МУРовцы не работали. Теперь, судя по сосредоточенным лицам собравшихся, капитан и старлей обкатывали детали. Аккерман убрал карандаш за ухо и, закатав рукава рубашки, обратился к Ромке: — Основное ты уже слышал, так что сразу к сути. Прежде всего нам нужно нейтрализовать шестёрок. Это я беру на себя, со мной — Фёдор и Белка, их подхватим на месте. У Эрвина задача посложнее — выманить Анку. Мишаня, Зоя с остальными и ты, Егерев — в укрытии, ждать будете нашего сигнала. Захват строго по сигналу, всем ясно? Не геройствовать. — Лев Яныч сощурился и добавил, — Выступаем сегодня в семь вечера. Ромка нервно сглотнул — первая операция, всамделишная — куда его, вчерашнего кадетика, берут. Ишь ты! Пусть Жорка знает потом, как козырять перед ним, Романом Григорьичем Егеревым. — Ты бы, Егерев, раньше времени не радовался, — обломал всю малину шеф, кривя в усмешке тонкие губы, — А то знаю я вас, птенцов… Ладно, по коням. С этими словами Ханжина с Захаровым свернули карту, а Эрвин, поднимаясь, отряхнул брюки левой рукой, а правую неожиданно галантно подал суровому капитану. Но тот тихо цыкнул сквозь зубы и, проигнорировав руку помощи, подскочил на ноги. Ханжина переглянулась с Захаровым, который недоуменно пожал плечами, и хихикнула как девчонка. А Ромке вдруг стало жутко неловко, словно он нечаянно стал свидетелем какой-то интимной сцены, не предназначенной для посторонних глаз.

☭☭☭

Старая Москва дышала поздней осенью — к вечеру в воздухе уже собирался влажный аромат прелой листвы и сыроватого асфальта. Ещё чуть-чуть, не успеешь опомниться, как ударят первые заморозки. А пока хорошо так, что мочи нет — хочется радоваться каждому дню, аж душа поёт. На довольную Ромкину мину капитан отозвался гримасой отвращения и припечатал: «Ну и видок у тебя, Егерев!», намекая, чтоб пыл-то поумерил. Ромка, конечно, понимал, что операция под прикрытием, но едва удержался от смеха при виде начальства, вырулившего из подворотни в сопровождении весьма колоритной парочки — хлопца с девчонкой. Видать это и были те самые Федька с Белкой. Хлопец возвышался над шефом на добрых пол-аршина — на вид простачина, русая башка ничем не покрыта, несвежие космы топорщатся в разные стороны, а девчонка и та чуток переросла капитана — рыжая как морковка, глазищи в пол-лица хитрющие, что у твоей лисы, а ухмылочка такая нахальная и довольная, как у кошки, стащившей сметану. Вся троица одета в чёрные ветровки и потасканные спортивные трико, на ногах стоптанные кеды (у хлопца мыски запачканы чем-то подозрительно красным), а шеф для пущего эффекта папиросу на манер карандаша сунул за ухо. Ни дать ни взять шпана как она есть. Поравнявшись с потерявшим дар речи Ромкой, Лев выудил папиросу из-за уха, и тотчас перед ним возникла зажжённая спичка — хлопец услужливо подпалил цигарку, и Аккерман со вкусом затянулся. Выдохнув струйку дыма Ромке в лицо и хмыкнув на его ошалелую реакцию, шеф выдал: — Ну чего глаза таращишь? Гопоту раньше не видал? Ромка замотал головой и попытался найтись с ответом, чтобы не обидеть начальство, но шеф и не думал обижаться, ему вообще на реакции каких- то зелёных рядовых чхать было с высокой колокольни. Он поравнялся с Зоей, пришедшей вместе с Ромкой, и шепнул ей что-то, она отдала честь и поманила Ромку за собой. Сам шеф вместе с прихвостнями развернулся и пошёл вглубь арки, постепенно теряясь в темноте. Операция началась.

☭☭☭

Во дворике восьмого дома на разбитой скамейке, словно стайка воробьёв, умостилась гоп-троица — Фёдор, Изабелла и Лев Яныч Аккерман собственной персоной. Белка отчего-то нервничала и тараторила без остановки, Федька свесил ножищу с лавки и чертил на земле какие-то закорючки, Лев Яныч из всех троих подготовился лучше всех — он достал из кармана трико заранее припасённый кулёк семечек и теперь лузгал их так увлеченно, что только хруст стоял. Белка стала было клянчить семечки, но Лев заявил: «Обойдёшься!», и девчонка сразу притихла. Семечки это вам не баловство какое-то, а часть образа. А, вернее, самая важная деталь всей операции. Когда кулёк заметно похудел (большую часть содержимого Аккерман всё же отдал голубям, потому что чёртовы семечки противно застревали меж зубов, и это раздражало), Лев дал знак Федьке сверить часы. Начало девятого, пора двигать. Точным движением запульнув скомканный газетный свёрток в мусорку, Лев Яныч поднялся с лавки, а следом с насиженного места снялась его шпана и теперь след в след шагала за ним. Обычно в девятом часу вечера крохотный рынок уже основательно редел и оставались лишь самые упрямые торгаши. И Эрвин, к которому как раз вальяжно двигалась гопота под предводительством Льва. — А где бабуля? — обнажая в улыбке зубы, выдал Федька. — Я за неё, — тоненьким голосом пропищал Эрвин Михайлович, потуже затягивая косынку. — Чего вам, касатики? — Закурить есть? — процедил Лев Яныч, делая шаг в направлении Смирнова. Эрвин, точнее теперь Эра Михална, потупил взгляд своих ясных глаз и очень натурально смутился. «Актриса погорелого театра», — про себя усмехнулся Лев, он втайне обожал вгонять Смирнова в краску. Даже если не на виду у честного люда, а один на один за плотно закрытыми дверями. Хотелось подойти к нему вплотную, отпихнуть мешающую коробку, на которой стоят гранёные стаканы, доверху набитые жареными семечками, и жестким поцелуем стереть эту застенчивую полуулыбку с губ старшего лейтенанта. Но приятное потом, делу время, потехе — час. Игнорируя взгляд «бабули», которым она бесстыдно оценивала ноги Льва, облачённые в эти треклятые трико с вытянутыми коленками и следами неоднократных починок, Аккерман нахально поставил ногу в грязном кеде прямо рядом с чистенькими отборными семечками. «Бабуля» вздрогнула всем своим немалым телом, стеснение тотчас испарилось, уступив место возмущению: — Ты что себе, молодой человек, позволяешь! Эрвин повёл широкими плечами, лёгкое пальтишко опасно затрещало по швам. Лев злобно прищурился, одним лишь взглядом обещая так наподдать за любое отступление от сценария, что мама не горюй. Старлей снова нацепил маску «божьего одуванчика» и тоненько запищал: — Карау-у-л! Грабют! Идеально. Жалобный голос «бабули» дополнило громкое «брямс», с которым Белка самозабвенно разбивала стаканы один за другим. Семечки как тараканы разбегались волнами во все стороны. В этот момент из-за Федькиной спины раздалось холодное: — Совести у вас нет, гады! Бабулю не троньте! Невысокая блондинка с хвостиком на макушке, одетая в форменное платьице с чёрным фартуком, угрожающе качнула в воздухе авоськой, из которой раздалось пронзительное «дзынь». — А то что? — ощерилась на это Белка, доставая из ботинка перо. Авоська жалобно тренькнула, и на асфальт полилось молоко из разбитой бутылки. Девица сердито сдула чёлку со лба и, хищно прищурившись, сцепила ручонки в кулаки. Но Белка была ей абсолютно неинтересна — она стремительным движением заступила дорогу Аккерману. Капитан невозмутимо стоял перед ней — открытый и безоружный, бей не хочу — словно подогревая тлеющую жажду крови. Смотрел прямо, не отводя взора — тёмно-серая вспышка схлестнулась со стальным огоньком на дне глаз Анки. Одним лишь взглядом Аккерман давал понять — только тронь, мало не покажется. Анкин кулак прошёлся в сантиметре от левого уха капитана, а следом над его чернявой головой просвистела нога, обутая в стоптанный башмак. Федька с Белкой благоразумно ретировались с пути шефа, ибо мешаться под ногами у Аккермана в такие моменты себе дороже. Эрвин тоже не отсвечивал. Немногочисленные торгаши рассосались в мгновение ока, ветерок стих и даже время словно замерло. Лев и Анка как два кота — чёрный и белый — танцевали друг против друга: Лев неторопливо, с ленцой обходил Анку по кругу, а она вся собралась в комок неожиданно острой ненависти и дразнила его чёткими замахами, но всерьёз пока не била, словно наслаждалась этим странным танцем. Лев не спешил — брали на живца, а это не требовало суеты и нервов. Ещё чуть-чуть, ну давай, родимая, смелее… Чёрт знает, сколько бы они ещё так прогарцевали напротив друг друга, но терпение лопнуло сначала у Анки. Резкая как молния, она рванула прямиком на Аккермана, целясь в беззащитную белую шею. Лев медлил, давал ей подобраться максимально близко, хотя и знал прекрасно, что эта шельма способна голыми руками изувечить даже такого здоровяка как Смирнов или Захаров. Однажды Эрвин, чёртов любитель красного словца, ляпнул ему: «Не стоит недооценивать силу колибри», и Лев это на всю оставшуюся жизнь запомнил. «Только вот никакая это не колибри, Эрвин, а пиранья», — подумал капитан и плавно уклонился от удара. Но голову вдруг нехорошо повело («А вот не надо на голодный желудок смолить, кому я говорил!» — раздался на задворках сознания голос Эрвина), и Лев покачнулся… В этот миг произошло сразу несколько событий. Во-первых, из арки на подмогу Анке выскочили два амбала — посветлей и потемней — и вцепились в Федьку с Белкой, скрутив им руки за спиной так, что кости затрещали. А во-вторых, Смирнов как вышколенный пёс рванул на помощь командиру. Рванул как был — в серо-буро-малиновой косынке, пальтишке нараспашку, уже не скрывавшем застиранный цветастый халат и в калошах сорок шестого размера, из которых выглядывали волосатые ножищи в белых носках. И в-третьих, посылая к едрене фене всю конспирацию, наперерез старлею мухой устремился Ромка. Теряя сознание, Аккерман успел заметить, как Ромка и Анка, что твой тузик грелку мутузят друг друга так, что клочки по закоулочкам летят, а Федька с Белкой уже увлеченно дубасят амбалов. Глаза закрылись, и Лев рухнул в тёплые объятия своей верной «бабули».

☭☭☭

— Миссию мы, разумеется, просрали. — Капитан затушил в пепельнице папиросу и, обращаясь к Ромке, продолжил: — Вот чего я в людях не выношу, Егерев, так это упрямства. Упрямство — это первый признак тупости. Русским языком было сказано без самодеятельности, а вы что за петушиные бои какие-то там устроили? — Аккерман цыкнул, сложив пальцы домиком, умостил на них подбородок, и медленно промолвил, смакуя каждое слово: — Огорчу я вас до невозможности. Здесь МУР, а не институт благородных девиц! Готовим, значит, зубные щётки. Всем по наряду вне очереди. Ну, что смотрим? Выполнять! А вас, Эрвин, я попрошу остаться. С кратким «Есть!» подчинённые очистили кабинет, оставив Льва со Смирновым наедине. Капитан поднялся из-за стола и подошёл к Эрвину, который теперь отвернулся от окна и смотрел на него добродушно как дворняжка в ожидании ласки. — Смирнов, я тебя как человека прошу, больше никогда не давай мне пить с Ханжиной! Ещё хотя бы раз её послушаю, и будете искать новое начальство. Эрвин протянул руку, привлёк к себе разом съёжившегося капитана и пробормотал ему в макушку: — К людям надо помягче. А ты сразу их в наряд вне очереди… — Так, бабуля, поговори мне ещё тут, — ощетинился Аккерман, нехотя отодвигаясь от Эрвина, чтоб посмотреть в глаза его наглые. — А то сейчас и тебе наряд вне очереди пропишем, так и знай. В ответ Эрвин лишь хмыкнул, вновь заключая своего капитана в крепкие объятия. Fin.