Оторвали Грифу лапу

      Евы быть не должно было. Евы не было. Власти и не знали, что она на самом деле есть, пока не вспомнили про безделушку, однажды брошенную ими в песочницу просто так, для антуража или горожанам побаловаться. Грибок и Ячмень с ней довольно набаловались, хоть и занимала она их считанные дни. Была это сердцевина музыкальной шкатулки. Сломанная, так решили хозяева. Заводного ключа у неё не было (дети уверены, что не теряли его), и хоть цилиндр можно было крутить вручную, звуки он издавал все сразу, играя не мелодию, а какую-то кашу, если бы кашу готовили феи.       В том, что этот механизм никогда не знал коробочки, дети были уверены. Отверстия по его краям не помяты и не поцарапаны, как бывает у вещей, когда-то прикрученных к другим. Это Ячмень приметил глазом эксперта, ведь однажды он помогал папе менять петли двери в своей комнате — держал отвёртку. А ещё поверхность штучки гладко блестит, как умеют только новые-преновые вещи, это отмечала Грибок, тоже специалист, потому что мама показывала ей, как чистятся украшения и столовое серебро. Дети сошлись на том, что этот механизм без шкатулки не вышел когда-то у мастера, и он решил его не заканчивать. Бросил, когда понял, что не удался, не играет. Вот и дети бросили — пусть хоть игрушкам глазки-пуговки радует блеском меди и позолоты.       Кинули и забыли. А однажды приметили что-то странное: как горожане возятся с финтифлюшкой. Приходят не в Омут, а к ней. Приносят подарки как живой, а не мёртвой. Говорят. Любуются, да, но и слушают, будто ответа ждут. И дожидаются — смеются и обнимают её как человека, не как инструмент. Власти глянули через стекло и ахнули: перед ними стояла девушка. Припали ушами к воронке и услышали: зовут её Ева Ян.       И Ева появилась для Властей, хотя для Города была всегда. Тёплыми плясками солнечных зайчиков она оживила Омут, скучавший прежде без визитёров — куклам не нравилось это место. Когда они в нём задерживались, нитки у них слабели, сыпались деревяшки, в конечностях сваливалась набивка. У Евы ничего не слабело, не сыпалось и не сваливалось, ведь ничего этого не было. Она была чистым металлом и капельку пластиком, но, послушать жителей, и в Городе не было никого мягче и теплее на ощупь. Власти не понимали, да и она сама, кажется, тоже.       Дети сидели на веранде, играли с Пеплом и выводком его солдатни, когда раздалась мелодия. Звень-звень. Так тихо, что даже ветер её заглушал. Пришлось прислушаться и бросить генерала без присмотра. Звень-звень. Генерал без присмотра вывел из боя с победой почти весь батальон, звень-звень, хотя Власти планировали мясорубку, они соскучились по зрелищу, звень-звень. Но им вдруг стало не до того — росинки мелодии их увлекли. Они манили в сад, к песочнице.       Пел Омут. Игрушка-Юлия сидела в нём, устроив на коленях механизм. Крутила лапками ребристую катушку, из-под которой тянулась бумажная лента. А в искажениях воронки пальцы её тонули в волнах Евиных прядей. И Ева пела, как ни посмотри.       Когда наперебой, одновременно в оба уха дети рассказывали об этом дедушке, он смеялся. Без снисхождения и без издёвки, как, бывало, другие взрослые, но в искренней радости. Оказалось, что игрушка-Юлия придумала какие-то там перфокарты, а Ева-музыкальная-шкатулка вовсе не сломана, просто сама собой петь не умеет. Дети не шибко поняли, но восхитились своим преумным дедушкой и немножечко даже переумными куклами.       Ева играла-пела мотивы, ноты которых — дырочки в плотно исчерченных лентах пергамента — ей приносила Юлия. Бывало, Мария, а пару раз Лара и даже однажды Анна, и ещё много кто. Потом понесли Стаматины, и были это совсем другие, чудны́е, но всё также чудесные мелодии, ведь по-другому Ева не умела. А однажды они подарили ей ключ-рукоятку. Сами соорудили. Даже не брали мерок, всё помнили на глаз, точно до миллиметра карандашом вели любую грань, деталь, изгиб. Ева светилась ещё ярче, теперь и звуком и для кого угодно — ничего своего другим она не жалела.       Кто угодно был отвлечён воздушностью и сладкозвучностью. Мутностью Омута. Игрой трескучих искорок под сизой дымкой чужих сигарет, под изумрудной плёнкой местной браги, под конденсатом на стекле и взвесью твири в воздухе. А может, кто угодно и не был, просто не обращал внимания, не знал, что в одиночестве Ева поёт-играет всё реже. Всё реже освещает золотыми рефлексами отражение в зеркале и грани коробка́-спирали, лишь к ней подобревшего, но всё ещё чуждого, ведь и ей он не позволил коснуться дна.       Наедине с собой светлых зайчиков Ева всё чаще пускает в окно, на улицу, через дорогу. Побегать по гибким аркам и острым шпилям, заглянуть в гудящие внутренней пустотой витражи. Наедине с собой Ева всё чаще обращает лицо к Собору, к шкатулке без механизма.