Бабочки

      Блики танцуют на шиферных головах Расчёски, состоящей из низеньких домов и маленьких, залитых солнцем дворов. Эта Расческа тёплая, далеко от своей матери, окоченевшей под бетонным слоем. Солнце равномерно прожигает придорожную пыль, фигуры на окраине, резвящихся в высокой траве. Жжёт пластиковые и стеклянные окна, желтит внутренности домов. Шифер нагревается, а под ним, на втором этаже, нежатся коты. Коты, живущее в доме с древесным нутром знают, что сейчас спускаться на нижний этаж нельзя. Хозяин работает, его работа занимает всего пару снов. Учитывая принятия солнечных ванн, потягиваний, и перехода с места на место. Коты не думают о человеческих часах, у них время — это вкусные сухари в мисках и сны, прогретые солнцем. В доме тихо. Солнце тянется острыми лучиками, как пальцами, к стенам. Подогревает их, почти прожаривает, только за поверхностью пластикового окна влажно. Брус не обшитый, он дышит, выдыхает влагу и горьковатый привкус, оседающий на губах. Пахнет опилками, они свешиваются со стен, как спутанные волосы колдуний. Таких, что живут в домиках на дереве и готовят отвары из желудей. На кухне от дыхания вентилятора колышется коричневая клеёнка. Дом живёт. Почти пустой, только в маленькой тёплой комнатке иногда раздаются шорохи. Комнатка тесноватая, но хозяину хватает. Между стен пляшут пылинки, подсвеченные солнцем — частые, яркие, озорные. Танцуют свои причудливые танцы, оседают на покатистые края бруса, сидят не больше секунды. И снова пускаются в пляс, кружатся. Стены кажутся огромными, большими, дружными гигантами. Испаряют влагу, как листья, комната дышит ей — запах утренней росы впитывается в пол и потолок, бьётся в пластик окна. Стервятник вдыхает влагу — она впитывается в него, а он на секунду представлет себя деревом, лежащим ровным бревном в стенах. Волосы собраны в хвост тугой резинкой, рукава чёрной футболки закатаны по локоть. Стервятник сосредоточен, руки двигаются медленно. Стол дубовый, старый, над ним зависает плотный воздух. Такой, что держит в себе напоминание последнего движения, вздоха, шороха крыльев. Переломанных злыми детьми и взрослыми крыльев. Коробка с поролоном пестрит красками чешуек, меха на тушках. Бабочки дивные — лёгкие, как воздух в лесу, робкие, будто нимфы. Закруглённый кончик булавки торчит сверху их грудок, а сами они не думают о нём. Летают по бесконечному поролоновому полю, ищут города и деревья. Всё никак не находят, но не отчаиваются. К ним присоединяется ещё одна — алая, с тонкими зелёными прожилками в крыльях. Стервятник тянется к упаковкам из тонкой коричневой бумаги. Булавки, по пять штук в каждой. Бумага хрустит, как костёр на рассвете, о лакированную поверхность стола ударяется металл. Солнце размазывается по миниатюрным тельцам булавок. Стервятник осматривает следующую бабочку — белое тельце, с тонкими коричневатыми линиями крылья. Два, оба на левой стороне. На правой де виднеются изломы, остатки мягкой материи. Скорее всего, от мелких детских пальчиков. Или от огромных колёс машин взрослых. Стервятник точен, булавка в пальцах не дрожит. Блик стекает к самому краю, острому кончику. Булавка входит строго посередине груди, хрустит хитин, Стервятник не моргает. Пылинки танцуют, норовят отвлечь, оседают на бледные крылья. «Куц, куц» — булавка входит в поролон, бабочка повисает над ним. Шорох стихает, коричневые полоски от белого фона становятся чуть ярче. Бабочка среди своих — околдованных заманчивостью вечного полёта, холодностью и блеском металла. И, конечно же, прочной дружбы перебитых, бескрылых, немного поломанных. Пылинки веселятся, кружатся, перепрыгивают со стенки на стенку. Жёлтые детки солнца, веселятся под тёплыми руками матери.       В самом начале дома дверь с внешней стороны горячая, дерево окутано плотным, тёплым воздухом. К ручке не прикоснуться — обожжёшься. С другой стороны дверь холодная, приятно отдаёт лесом, помнит свою прошлую жизнь. Заключённую не в досках, а в стволе, под корой и листьями. Дверь открывается, смешивает коктейль из плотного и влажного воздуха. Пропускает забегавшегося Ральфа, своим скрипом уведомляет остальной дом о его приходе. На втором этаже лениво просыпается один из котов. Ещё рано, он подставляет не до конца прогретые бока лучам. От Ральфа пахнет травой, спешным бегом и удачей. Коты это чувствуют, улыбаются своими кошачьими мордочками. Дверь закрывается медленно, словно боится, что стены выплюнут капли воды. Ральф идёт по коридору, на него оседает влажный воздух. Медленно, впитываясь в чуть мокрые виски и искусанные удачей губы. Дом замирает, вслушивается в происходящее около маленькой комнаты. Ральф шагает кошачьими шагами — плавно, тихо, близко ставя стопы. Половицы не скрипят, влага дома оседает на лоб с испариной. Заглядывает в комнатку. Стервятник оборачивается, глядит. С вопросом, не изгибая бровь. Взгляд Ральфа направлен на коробку со стеклянной крышкой и бабочками. Влага начинает впитываться в пальцы, в футболку, в капроновую сетку сачка. Ральф ведёт плечами, подходит ближе; пол поскрипывает, скрип интригует. Стервятник видит, что в сетке что-то лежит. Ральф протягивает сачок, Стервятник аккуратно запускает в него руку.       Вытаскивает бабочку, широко открывает глаза, глядя на сложенные крылья. Они чёрные, с металлическим блеском, будто радуга под слоем чёрной гуаши. Чешуйки исполосованные витиеватыми линиями, розовыми, жёлтыми и зелёными. Линии блестят на солнце, уходят в ребристые края, переплетаются меж собой. Стервятник не дышит, влага перестаёт впитываться в стены, часы в форме кукушки перестают тикать на кухне. Секунда безмолвия, Стервятник выдыхает. В комнате становится душно, стены теплеют, а с кухни слышится убыстренный темп — все стараются загладить заминку. Бабочка, на удивление всех, включая себя, дёргается. Медленно, очень медленно встаёт. Шершавые лапки дрожат, щекочут бледные ладони. Бабочка раскрывает крылья, и снова поток времени обрывается, кот не заканчивает зевок, Ральф не может моргнуть. А Стервятник — дышать. Крылья у бабочки — синее поле, с чёрными прожилками, как корни старого дерева. Такого толстого, с трещиной, в которой прячутся колдуны и колдуньи, хранят там свои снадобья. Синева, как самое сердце океана, бабочка стоит уверенно, крылья медленно качаются вверх-вниз. Шорох крыльев, моргание, и бабочка поджимает лапки. Раз взмах, другой, полёт бабочки медленный, плавный. Она улетает в открытую пластиковую форточку. Мелькает синим на деревянном подоконнике, и её нет. Остаётся лишь отблеск крыльев в памяти — переплетение прожилок и сияние. Ральф смущённо шепчет: «просто хотел тебе показать, ты же не любишь выходить днём». Теперь ему неловко, он часто моргает, руки играют с сачком. Чёртовый сачок, крупный и яркий, словно кричит «смотрите, я тут, и у такого человека в руках!». Ральф мнёт губы, дом затихает.       У Стервятника внутри расползается дикая сладость. От загорелых пальцев, постукивающих по черенку сачка, от неловкости, окутавшей Ральфа. От картинок, рисующихся в голове, как Ральф ловит эту бабочку. Как бегает по траве, ползает на четвереньках. С сачком в обнимку. Становится смешно, смех кусает рёбра и грудь, капелька просачивается наружу. Ральф смотрит на Стервятника, а глаза такие же синие, как лицевая сторона крыльев бабочки. Глаза душат, пытают, влекут — ни вдохнуть, ни хлопнуть крыльями в последний раз как бабочка. Только вперёд, встать и прижаться, да так, чтобы на губах остались синяки. Ральф удивляется резкому порыву, Стервятник тоже, и пальцы сами пляшут по чужому лицу. Чертят что-то на щеках, вырисовывают узоры на кадыке. А губы у Ральфа со вкусом пчелиных сот. Стервятник целует, чуть приоткрывает глаза, видит синие радужки — добрые, смеющиеся. Совсем не как в серых, бетонных стенах. У Стервятника губы шершавые, а на языке привкус мёда. Такого же тягучего и жгучего, как и он сам. Ральф впитывает его постепенно. С каждым касанием волос, касанием губ, шёпотом между поцелуями. Ральф переминается с ноги на ногу, а пальцы Стервятника барабанят по плечу. Вёрткие, бледные, умеющие управляться с булавками и ключами. Такие тронут, и сразу глаза бегают, и губы сохнут, а Стервятник тянется их увлажнять. У Ральфа глаза приоткрытые, блестят проникновенным синим. Словно у Ральфа в руках булавка, и он вкалывает её Стервятнику точно в центр груди. Только тому не больно, тот может сойти с места и махнуть крыльями. Но улетать не собирается. Стервятник перекатывается с носочков на пятки, отпускает руки. Мельком глядит в синие глаза, на влюблённую улыбку. Сам застенчиво улыбается и шепчет: «спасибо».       Где-то сверху заканчивает зевок кот. Спускается, сонный, в надежде получить порцию поглаживаний и еды.