Жаворонок

Его мир перевернулся ещё раз, когда в школе, куда приютских исправно отвозили на автобусе, вдруг появилась театральная студия. Вернее, сначала появился её руководитель, Дункан Хейли, молодой препод, которому попечительский совет позволил создать такую студию для всех желающих. Объявление об этом прозвучало по радиотрансляции на перемене, когда все были в столовой. Кое-кто скривился. Кое-кто заорал: «Бу!», «Херня какая!», а Чарли возликовал. Снова окунуться в атмосферу театра, взять в руки пропахшие нафталином и духами платья, вслушиваться в реплики режиссёра. Играть самому! Боже, как он по всему этому скучал! По маме. Но и по театру тоже. Он одним из первых примчался в аудиторию, где мистер Дункан Хейли записывал в свою студию пришедших школьников. И обомлел, столкнувшись с ним лицом к лицу. Он и слова поначалу не мог выдавить, лишь стоял и кивал, как дурак, зачарованно глядя на мистера Хейли. Только когда в дверь заглянули ещё две нервно хихикавшие девицы-старшеклассницы, возжелавшие сделать театральную карьеру, Чарли немного отмер. Дункан Хейли был красив, как бог. Точнее, как тёмный ангел. Демон. Вампир. Точёные черты лица, высокий лоб, копна блестящих чёрных кудрей, которые он рассеянно отводил со лба изящными смуглыми пальцами… если бы хоть один из актёров или режиссёров тех трупп, где Чарли доводилось околачиваться прежде, был таким, он понял бы себя гораздо раньше. А тут… в него будто молния ударила. И сожгла. Только потом он осознал, насколько безвкусным был весь этот демонический маскарад вампира из комиксов, который мистер Хейли культивировал, стараясь произвести впечатление на экзальтированных девок. Те, конечно, ещё как впечатлялись, не стесняясь обсуждать при Чарли, насколько они были бы «не прочь» с мистером Хейли. Но Чарли и сам был бы не прочь. Ради того, чтобы Дункан Хейли обратил на него внимание, он вышел из тени, где так долго прятался. И, конечно, был немедленно заклёван, как только его греховная инаковость стала всем ясна. Но произошло это не сразу. Костюмов и реквизита в новоявленной студии было немного, всё пока умещалось в двух картонных коробках. Мистер Хейли позволил записавшимся на прослушивание поглядеть, что там вообще находилось (всякие облезлые боа, перчатки до локтей, пластиковые кинжалы, кружевные шали и прочая рухлядь), а потом с обаятельной улыбкой предложил не стесняться, взять какой-нибудь из аксессуаров и что-нибудь продекламировать либо продемонстрировать. Чарли нарочно дождался, пока остальные ребята, пришедшие вместе с ним (всего пятеро) покончат со своими выступлениями. По правде говоря, он почти не обратил на них внимания, лихорадочно решая, чем ему лучше поразить мистера Хейли, и не забыл ли он слова из маминых монологов, когда-то вызубренные наизусть. Но, когда он встал перед креслом мистера Хейли, почему-то так и подавшегося вперёд, волнение куда-то мигом ушло, и слова полились так естественно, словно он накануне всю ночь репетировал: — Не лги, Ромео. Это ведь не шутка. Я легковерной, может быть, кажусь? Ну ладно, я исправлю впечатленье И откажу тебе в своей руке, Чего не сделала бы добровольно. Конечно, я так сильно влюблена, Что глупою должна тебе казаться, Но я честнее многих недотрог, Которые разыгрывают скромниц, Мне б следовало сдержаннее быть, Но я не знала, что меня услышат. Прости за пылкость и не принимай Прямых речей за легкость и доступность. Остальные маленькие дурачки и дурочки сперва зафыркали в ладоши, глядя на Чарли, завернувшегося в кружевную мантилью, но потом глаза их даже округлились, как и рты, когда на последних словах монолога Джульетты мистер Хейли сорвался с места и продолжил глубоким чистым голосом, тоже во все глаза уставившись на Чарли: — Мой друг, клянусь сияющей луной, Посеребрившей кончики деревьев... Господи Боже! Чарли хотелось зажмуриться от счастья, но он не мог оторваться от этого тёплого, тёмного, колдовского взгляда. Глаза Дункана мягко сияли, и обомлевший, очарованный Чарли тотчас подхватил: — О, не клянись луною, в месяц раз Меняющейся, — это путь к изменам. — Так чем мне клясться? — прозвучало в ответ, и Чарли, слыша в собственном голосе налетевшую как вихрь, обуявшую не только Джульетту, но и его самого страсть, отозвался: — Не клянись ничем Или клянись собой, как высшим благом, Которого достаточно для клятв… Наступила тишина, и в этой тишине отчётливо раздались хлопки — это аплодировал сам Дункан Хейли, вытянув руки перед собой — аплодировал «Джульетте». Чарли почувствовал, что глупо улыбается во весь рот, ноги у него подкашивались от волнения, в горле пересохло, спина покрылась испариной. Остальные тоже хлопали в ладоши и даже свистели, но Чарли их почти не слышал. Он неотрывно смотрел только на мистера Хейли, который затем попросил помочь ему отнести коробки с реквизитом в репетиционный зал, освободившийся от занятий школьного хора. Чарли помчался с ним со всех ног, и, разумеется, тут же выложил внимательно слушавшему его Дункану всё о себе. Буквально всё. Как мама растила его одна, после того, как отец ушёл, бросив их, когда Чарли был ещё сопляком, он его даже и не помнил. Как они с мамой всё время переезжали. Какая она была красивая и талантливая актриса. Как она играла в разных труппах. Как она умерла, а он попал в соцприют. Мистер Хейли слушал всё это так, словно ему и впрямь было интересно, и сочувственно кивал. Голос у Чарли срывался и дрожал, а когда мистер Хейли положил ему на плечо свою изящную ладонь, чтобы приободрить, Чарли чуть не разревелся навзрыд. И ещё он едва не наклонился, чтобы прижаться щекой к его руке. Он уже боготворил этого человека, которого видел впервые в жизни, всего каких-то три часа. Боже, какой же он был непроходимый дурак. Конченый идиот. Но разве с Джульеттой не получилось так же? Она влюбилась в Ромео с первого взгляда. Мистер Хейли стал для Чарли его Ромео… и скрыть этого Чарли не смог. Всё закончилось очень быстро, слишком быстро — они едва выбрали пьесу, отрывки из которой собирались ставить. Это тоже оказался Шекспир, но «Двенадцатая ночь», а не «Ромео и Джульетта», к некоторому разочарованию Чарли. Хотя он прекрасно понимал, что никто не позволил бы ему сыграть роль Джульетты, но в таком случае он предпочёл бы Меркуцио, весёлого разбойника. В «Двенадцатой ночи» Чарли закономерно ожидал, что мистер Хейли даст ему роль Себастиана, брата-близнеца Виолы, главной героини, переодевающейся парнем. Но тут его ждало потрясение: лукаво взглянув на него, онемевшего от восторга, руководитель объявил, что хочет видеть Чарли в роли самой Виолы, учитывая именно то, как классно тот прочёл монолог Джульетты. Девицы — Мария, Ханна и Джули, которые законно ожидали, что роль Виолы достанется кому-то из них, разочарованно надулись. Чарли же был на седьмом небе, потому что, во-первых, его неимоверно заводил сам факт переодевашек в платье при мистере Хейли. При Дункане. А во-вторых, сам Дункан-то должен был играть герцога Орсино, который, по пьесе, хоть сперва сохнет по графине Оливии (роль эту поручили Ханне, чем та слегка утешилась), но потом как бы кладёт глаз на Виолу, мечтая увидеть её наконец в женском наряде. Дункан несколько раз отвозил Чарли в приют на своей машине, когда репетиции и обсуждение ролей затягивалось. Это были самые счастливые минуты за день. Они сидели рядом и болтали обо всём на свете. Мистер Хейли был отличным собеседником, хотя мало говорил лично о себе, о своём детстве или учёбе в университете. Но он был очень начитан, особенно в области истории и английской литературы, рассказывал обо всём с юмором, хотя и несколько злоязыким. И Чарли просто шалел от этих бесед. Сам он изо всех сил старался не обольщаться, но ему всё равно упорно казалось, что мистер Хейли проявляет к нему какой-то особый, не такой, как к другим, интерес. Какую-то особую тягу, возможно, чувствуя, как полыхает сам Чарли. Как идиот полыхает, вот как. Ну и, чего и следовало ожидать, это притяжение не укрылось от других. От завистливых дур Ханны, Марии и Джули в первую очередь. Они что-то наябедничали родителям. Чарли и мистера Хейли вызвали на заседание попечительского совета, прервав репетицию, под злорадными торжествующими взглядами трёх этих драных сучек. Вернее, Чарли пригласили туда после мистера Хейли, вместе с приехавшим в школу приютским психологом, мистером Робинсоном, высоким чернокожим очкариком. Тот сидел рядом с Чарли в коридоре и тоже отчётливо слышал из-за неплотно прикрытой двери, как мистер Хейли горячо заверяет членов совета: — Я не понимаю, какого рода претензии вы мне предъявляете, господа. Да, я дал Чарльзу Стоуну женскую роль, но это только потому, что он способен талантливо её сыграть, никаких намёков в этом не заключалось. Мне показалось, будет интересно, если Виолу сыграет мальчик, ведь обычно это женская роль. Невнятное «бу-бу-бу». И снова звучный голос мистера Хейли: — Я слишком тепло о нём отзываюсь? Я? Он на меня как-то по-особенному смотрит? Послушайте, я не могу отвечать за чувства каждого малолетнего идиота. Если таковые и имели место быть, я их просто не замечал. Мне стало жаль этого подростка, так рано оставшегося без матери, вот и всё, но от всяких пошлых инсинуаций прошу меня оградить. Я прекрасно понимаю, где и с кем работаю. «Бу-бу-бу», и снова: — Разумеется, я хочу сохранить за собою это место. Разумеется, Чарли Стоун будет исключён из студии, раз его присутствие вызывает подобные кривотолки. Психолог смотрел на оглушённого, окаменевшего на стуле Чарли даже с сочувствием. И, глядя в его тёмные глаза, увеличенные стёклами очков в роговой оправе, Чарли вдруг хрипло выдавил: — Он просто струсил. Когда мистер Хейли вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собою дверь, Чарли на него не смотрел — только на носки своих потрёпанных «найков». Пожалуй, слишком сильно потрёпанных, и они уже даже начинали ему жать, ведь он взял их из дома вместе со своими немногими шмотками после смерти мамы. Когда мистер Робинсон осторожно положил ладонь ему на плечо, побуждая подняться и направиться вместе с ним в кабинет на смену мистеру Хейли, он стряхнул эту сочувствующую ладонь. Ему никто не был нужен. Никто в целом грёбаном свете. На заседании совета он попросту отмолчался, глядя не на этих правильных, с красиво уложенными причёсками, дорого и безвкусно одетых клуш, а по-прежнему вниз — на свои кроссовки и на тёмный линолеум, незадолго до этого тщательно протёртый уборщиком — так, что не осталось ни соринки. Уже позднее он отрешённо подумал, что мог бы навсегда испортить мистеру Хейли карьеру и жизнь — сочинив, что тот, мол, сам к нему приставал и провоцировал. Но это было бы слишком подло. «Я не могу отвечать за чувства каждого малолетнего идиота». Психолог что-то обстоятельно рассказывал о проблемах адаптации и стрессовой ситуации, в которой оказался Чарли. Он не слушал. Он с ужасающей ясностью понял, что обречён. На следующий день в приюте его впервые избили. В душевой. Вся эта история каким-то образом всплыла, очевидно, через Джозефа или Райана, ходивших в ту же студию. Чарли никому не жаловался, но очень быстро научился драться, и дрался отчаянно, как загнанный зверь. Из домашнего незаметного мышонка, вытащенного на свет и затравленного, он разом превратился в свирепого крысака, такого же, как те, кто пришли сюда с улицы. Пожалуй, за это ему стоило даже быть благодарным мистеру Дункану, который, сам того не ведая, преподал ему лучший в мире урок. Никому не доверяй. Никого не люби. Ни к кому не привязывайся. Но, получив этот урок, Чарли всё равно его не усвоил.