Жаворонок

Тётя Энни встречала племянника и миссис Хэндерсон на автовокзале в Сиу-Фоллз — на одной из стоянок, что находилась подальше от фырчащих сизым дымом «Грейхаундов» с силуэтами стремительной борзой на бортах. Тут соцработница должна была передать вверенного ей подростка под её ответственность и отправиться обратно в Висконсин, в окружной приют для несовершеннолетних, оставшихся без бла-бла-бла... Тётя Энни оказалась высокой, худой, горбоносой и довольно старой. Возможно, такое впечатление создавалось оттого, что кожа её была загорелой и обветренной, а на лице проступили ранние морщины. Да и волос она не красила, и эти тёмно-русые, коротко стриженные волосы стали пегими из-за седины. В общем, к полному разочарованию Чарли, тётка совсем не походила на хрупкую и изящную красавицу Мэделайн Стоун. Но тёмные глаза Энни Стивенс за стёклами очков смотрели открыто и доброжелательно. С людьми в очках Чарли везло куда больше, чем с людьми без очков. Подумав так, он даже развеселился и невольно заулыбался, отчего на тонких ненакрашенных губах тётки тоже проступила улыбка, и Чарли вдруг показалось, что та сейчас его обнимет. Но вместо этого тётка лишь протянула ему по-мужски сильную жилистую руку и крепко встряхнула его ладонь, нерешительно поданную в ответ. Она быстро, уверенно расписалась на всех казённых бумажках, которые разложила прямо на сиденье её пикапа миссис Хендерсон. И вернула половину их обратно, а половину небрежно свернула в трубку и сунула в бардачок. Чарли едва не присвистнул. Ей что, было совсем всё равно, какого психопата она впускает под свою крышу? Или она собралась прочесть всё это, лёжа в кровати перед сном? Что ж, чтение предстояло увлекательное! Миссис Хендерсон тоже неловко пожала Чарли руку на прощание, и он столь же неловко и негромко выдавил: «Спасибо». И даже внезапно захотел извиниться за недавнюю грубость, но соцработница уже повернулась и торопливо направилась к кассе автовокзала. Чарли и Энни одновременно проводили её задумчивыми взглядами, а потом так же одновременно посмотрели друг на друга. Взгляд тётки остался таким же дружелюбным, в нём не было ни грана настороженности. — Если ты не отсидел себе задницу вконец, парень, — негромко промолвила она, — то полезай в пикап. Хочу оказаться дома до темноты. Закидывай в кабину своё барахло. Чарли только кивнул, но когда пикап (старый, когда-то ярко-красный, но теперь изрядно облупившийся) вырулил со стоянки автовокзала, он не утерпел и задал вопрос, вертевшийся на языке: — А вы вообще собираетесь читать, что там про меня понаписали? — он указал на бардачок подбородком, сжимая лямку своего рюкзака. — Психолог так старался. Вы же должны хорошенько узнать, какой я говнюк. Он криво усмехнулся. Тётка внимательно глянула на него и открыла бардачок, но достала оттуда отнюдь не бумаги (да и не за рулём же их было читать) а пачку «Пэлл-Мэлл» и зажигалку. Ухватила сигарету краем губ, закурила и, выдохнув дым в окно, легко произнесла: — А я думала, ты спросишь, долго ли нам добираться до ранчо. Или, к примеру, попросишься за руль. Или отлить. Ошеломлённо поморгав, Чарли невольно хихикнул. А потом сказал: — Я не вожу машину. — Стоит получить права, — объявила тётка. — У меня есть ещё одно авто, не такой рыдван, как этот, — она легонько постучала пальцами по рулю. — Этот у меня для перевозки разного добра, я его Доходягой называю. Нет, есть ещё «Додж», но ему внезапно потребовалась замена масла. Заберу его из мастерской и отдам тебе. По крайней мере, будет на чём в школу ездить, ну и мои поручения, конечно, выполнять. — Что? — Чарли чувствовал, как у него округляется не только рот, но и глаза. — Послушайте, послушай… — он даже кашлянул от неловкости. — Ты совсем не знаешь, кого везёшь в свой дом, а уже хочешь отдать мне машину… и чтобы я занимался твоими делами? Это же… ну… ненормально! Тётка искоса посмотрела на него: — Так расскажи же мне, кто ты есть, Чарльз Эмери Стоун, и я поверю тебе быстрее, чем тем бумажкам, потому что ты сын Мэделайн, — она небрежно указала на бардачок. — По правде говоря, я могла бы — фюить, спалить их к чёртовой бабушке, но точно знаю, что социальные службы будут то и дело совать к нам свои носы, чтобы выяснить, как я с тобой обращаюсь, не порю ли ремнём и не заставляю ли с утра до ночи вкалывать на пастбище вместо того, чтобы посылать в школу. Улыбка её была тёплой и ясной. — Я бы лучше вкалывал, чем в школу ходить, — откровенно признался Чарли. — Со школами мне… ну, не очень везёт. Тётя Энни вздохнула, щелчком отправив окурок в окно: — Впереди два часа пути, и я лучше послушаю тебя, чем трепача-диджея с нашей радиостанции. Говори, парень. Выкладывай. Чарли думал, что он сроду не сможет никому рассказать во всех подробностях то, что с ним произошло — историю с Дунканом Хейли и последовавшую за этим травлю. Он говорил и говорил… и всё ждал с замиранием сердца, что сейчас она оборвёт его и велит — что? Проваливать прочь? Отправиться к психиатру? Или в церковь — грехи замаливать? Но Энни сосредоточенно глядела на дорогу, сжимая руль и хмуря брови, пока он рассказывал — всё как на духу, а когда он умолк, прикусив губу, только сказала: — Такое бывает. Чарли поперхнулся, вытаращившись на тётку во все глаза: — У вас тут… в прериях бывает, что парни влюбляются в парней? — Что люди влюбляются в мудаков. Вне зависимости от пола, — невозмутимо поправила Энни, и Чарли снова потрясённо заморгал, а потом так и покатился со смеху, откинув голову на спинку сиденья и чувствуя, как намокают глаза. Но это были слёзы облегчения. Тётка сказала то, в чём он даже себе не решался признаться. Его первая любовь, Дункан Хейли, оказался просто трусом и мудаком. — А что твой отец? — дав Чарли подуспокоиться, негромко осведомилась Энни, и тот опять посмотрел на неё: — Он умер прямо при мне, — голос его прозвучал равнодушно, но это было именно то, что он чувствовал. Глубокое равнодушие. Даже не злость, не ненависть к человеку, сперва давшему ему жизнь, а потом попытавшемуся отнять. — Передоз. Он толкал наркоту и сам был наркошей. — Твоей маме тоже не повезло с ним, — объявила тётя Энни. — Тогда он таким не был, но изменял ей направо и налево. И безбожно ей врал. Этого она не стерпела. Но я думаю, она была не в претензии, что от их встреч получился ты. А потом они расстались, и больше она его не видела. — Вот тут ей точно повезло, — пробурчал Чарли, отрешённо уставившись на дорогу. — Ты похож на неё, — закончила тётка. Внезапно Чарли оживился, да так, что буквально подпрыгнул на сиденье: — Там что… бизоны?! Настоящие? За колючей проволокой изгороди, тянувшейся вдоль ровной полосы шоссе, паслись громадные косматые быки. Один из них вскинул лобастую башку и посмотрел прямо на Чарли. Когда тот читал, что в здешних прериях создан бизоний заповедник, то думал, что это далеко, в горах, а тут… такое чудо буквально рядом! — Они самые, — степенно подтвердила Энни, широко улыбнувшись. — на моём ранчо, конечно, бизоны не водятся, это питомник штата, но есть коровы и мустанги. Всего десять голов, из них кобыла с двумя жеребятами. Я думаю, ты мог бы научиться ездить верхом, когда будешь к этому готов. — О, — снова только и смог вымолвить Чарли. Ездить верхом? Об этом он никогда даже и не мечтал! Сердце у него колотилось от восторга, а из головы сразу вылетели все воспоминания, так болезненно задевавшие его: об издёвках сверстников, неприязни и равнодушии взрослых, о предательстве Дункана Хейли… и обо всём том дерьме, что произошло с ним в съёмной хате отца в Милуоки. — Дерьмо случается, вот и всё, — спокойно и твёрдо проговорила Энни, будто услышав его мысли. — Перешагни через него, а если наступил — отмойся. И иди дальше. И Чарли молча кивнул, проглотив комок в горле. Дорога вела к горам, за которыми садилось солнце, и вся эта картина: изломы горных отрогов, сиренево-бирюзовые на солнце и иссиня-чёрные в глубокой тени, медленно уменьшавшийся золотой диск, слепящий глаза, — было совершенно сказочным. Волшебным. А в приоткрытое окно врывался тёплый ветер, развевавший ему волосы. Ветер пах полынью и дымом. — Это священные Чёрные горы, Паха Сапа, так они называются, — пояснила тётка, понимая, куда так зачарованно смотрит Чарли, буквально прилипший к окну. — На языке лакота. А солнце — Ви. — Здесь много индейцев? — с интересом выпалил Чарли, поворачиваясь к ней. Тётка повела худым плечом: — Мой участок земли — как раз на границе с их резервацией. Так что они работают у меня на ранчо. Неплохие парни. И в школе ты с ними столкнёшься, непременно. У них и свои школы за выживание, как они их называют, есть. Но это для малышей. А старшие всё равно в белую школу ходят. Столкнёшься с ними, это как пить дать, — повторила она, лукаво покосившись на племянника. Но тот предпочёл промолчать. Обсуждать грядущие школьные проблемы летом — ещё чего не хватало! То, что они будут, он знал наверняка и был к этому готов. К тёткиному ранчо, обнесённому проволочной изгородью, они подкатили уже в темноте. Свет фар выхватил из тьмы арку въездных ворот, большой бревенчатый дом с пристройками, ещё несколько строений, разбросанных поодаль, и пастбище, где виднелась пара огромных, в человеческий рост, рулонов сена. К машине тут же кинулись, размахивая хвостами и громко лая, две здоровенные собаки, лохматые, похожие скорее на медведей-недоростков, чем на собак. Энни, поспешно спрыгнув с подножки, властно крикнула: — А ну, тихо! Грей, Селма! Сидеть! — И, когда собаки послушно уселись у её ног, обратилась к Чарли: — Выходи и дай им себя обнюхать. Это наши сторожа, умные псины, попусту не обижают никого, ты не бойся. Чарли уже ничего не боялся, по правде-то. Он слишком устал. Он вывалился из пикапа, остановившегося прямо возле дощатого крыльца, и выдернул из кабины свой туго набитый рюкзак. Его пошатывало — сказывались усталость и отходняк после всех разговоров. Застыв на месте, он заторможенно смотрел, как собаки обнюхивают его джинсы, а потом отходят, повиливая хвостами, и укладываются у крыльца, куда уже поднялась хозяйка. Достав из сумки ключи, она с некоторой торжественностью отперла замок на входной двери и весело провозгласила: — Добро пожаловать домой, Чарльз Эмери Стоун! Ну что встал? Заходи, бегом! Она щёлкнула выключателем у входа — вспыхнул свет. А Чарли-то думал, что на таких старых ранчо, как это, вовсе нет электричества, а лишь какие-нибудь керосиновые лампы. — В подвале генератор и отопительный котёл, зимы тут холодные, — объяснила Энни, сразу догадавшись, о чём он думает. — И водопровод я провела. И в доме есть даже тёплый нужник — торфяной, хотя летом все мы бегаем в будочку за домом. Я приготовила тебе комнату. Ну проходи же, поужинаем. Сейчас лепёшек напеку. Опустившись наконец на узкую кровать в отведённой ему комнате на втором этаже, Чарли с трудом мог вспомнить, как и где умывался, что именно ел внизу, в просторной кухне, пропахшей травами. Он готов был заснуть, не раздеваясь, но всё-таки заставил себя скинуть одежду и только тогда нырнул под одеяло. Он думал, что вырубится, едва его гудящая голова коснётся свеженакрахмаленной наволочки, но нет. Сон улетучился напрочь. Чарли лежал, глядя в аккуратно выкрашенный дощатый потолок. Лёгкие занавески на приоткрытом окне чуть колыхались от ветра, сквозь них в комнату щедро лился лунный свет. Старый дом еле слышно поскрипывал перекрытиями, будто вздыхая. «Ви — солнце, — вспомнил Чарли слова тётки. — А луна?» Он понял, что счастливо лыбится, уставившись в окно. И вспомнил, что ещё сказала ему тётка за ужином. Она беспокоилась, насколько «городскому» племяннику тут будет удобно — «в таких-то простецких условиях». Ну-ну. Чарли ничего не рассказал Энни о своей жизни с отцом в Милуоки. В меблированной съёмной хате на окраине, в цветном гетто, где все стены домов были размалёваны похабными граффити, а после захода солнца улицами завладевали сутенёры и толкачи наркотиков. И его отец, Питер Стоун, оказался одним из таких толкачей, мелкой сошкой, проржавевшим звеном в длинной поганой цепи.