Жаворонок

И вот он наступил, День благодарения и всеобщего братания. Погода неделю подряд стояла сухая и солнечная. Ветер разносил вдоль дорог подскакивающие колючие шары перекати-поля, копыта мустангов звонко стучали по подсохшей грязи, которая по утрам уже начала смерзаться. А на горизонте вздымались Чёрные горы, величественно взирая на людей и лошадей, направлявшихся к стадиону средней школы имени Джеймса Монро. У ковбоев на всех ранчо практически закончилась осенняя страда, и трибуны были набиты битком. Тем более что россказни о прикольном представлении, которое собираются устроить на стадионе старшеклассники, облетели всю округу. А по окончании шоу ожидался фейерверк, на подготовку которого не поскупились городские власти. Так что звёздно-полосатые флаги и голубые с золотом флаги штата полоскались на ветру, трибуны гудели в ожидании, трубы и валторны не перестававшего играть оркестра блестели в солнечных лучах. «О да, Южная Дакота, – с усмешкой подумал Чарли, – солнечный штат, куда там Калифорнии!» А по дорожкам вдоль стадиона бойко выплясывали девчонки из школьной группы поддержки, размахивая разноцветными лохматыми помпонами и высоко вскидывая длинные ноги в шерстяных чулках и сапогах, без которых уже нельзя было обойтись. Всё-таки через несколько дней наступала самая настоящая зима. В загонах смирно ждали своего звёздного часа мустанги и бычки, которым предстояло стать участниками отдельных номеров и «массовкой». В воздухе витал стойкий сладкий запах жареной кукурузы и сахарной ваты. Ребята-индейцы прибыли верхом и в ярких нарядах, до сей поры, очевидно, хранившихся под спудом, – в леггинсах и куртках с бахромой, с перьями в распущенных волосах. И это были не только Четан с Ийей и Хокой, но и большинство парней-лакота из старшей школы. Чарли, стоя «за кулисами», то есть на выходе из раздевалок стадиона, отчаянно жалел, что он сейчас не с ними, и так же отчаянно волновался. Вроде бы как каждый из участников шоу назубок знал отведённую ему роль, но мало ли! Отзвучал гимн страны, потом штата, оркестр перешёл к бодрому маршу, на стадион выехали верхом «кавалеристы» — те же старшеклассники — и шоу началось. Не просто началось, а понеслось, как необузданный мустанг! Кавалеристов сменили ковбои-поселенцы. Чарли и мистер Колин старательно изобразили новичка и его наставника под хохот трибун, потом своё мастерство ринулись показывать настоящие ковбои. И тут, к своему изумлению, Чарли, стоявший теперь на краю поля с пегим Касси в поводу, увидел, как с восточной трибуны спускается Уэсли Картер и устремляется к загону с бычками, предназначенными для номеров родео. Чарли так и присвистнул. Значит, говнюк всё-таки не был чужд законному тщеславию опытного ковбоя, тоже решив показать публике своё мастерство. И точно, Уэс продержался на спине бешено вертевшегося оскорблённого бычка положенные девять секунд, после чего, запыхавшийся, чумазый, гордо лыбящийся, под одобрительный свист трибун направился в раздевалку. Продолжая наблюдать за ним, Чарли краем глаза заметил, что за Уэсли исподтишка следит ещё один человек. Сержант Маккормик, в полной полицейской форме, и даже с дубинкой у бедра. Поймав настороженный взгляд Чарли, тот насмешливо приложил пальцы к фуражке в знак приветствия, развернулся и лениво зашагал вдоль трибун. Чарли пожал плечами и тут же забыл о нём. Вот-вот разыгрываемая комедия должна была смениться романтической и возвышенной драмой, которую Чарли в сценарии причесал, насколько мог. На помост поднялись Минни и Лукас в образах индейской девушки и кавалерийского капитана-васичу и выпалили свои монологи очень даже прочувствованно. Чарли с улыбкой решил, что квотербек и в самом деле влюблён в Минни, так он на неё глазел и нежно держал за руку. Дома у него после представления должен был разразиться неминуемый пиздец, и, подумав про это, Чарли мгновенно перестал улыбаться. Но тут, собственно, шоу подошло к кульминационному моменту: с противоположных сторон стадиона на поле вылетели и устремились друг к другу «кавалеристы-синемундирники» и индейский молодняк в боевой раскраске – под предводительством Четана, Ийи и Хоки, улюлюкавшего громче всех. На помосте «кавалерийский капитан» сгрёб в охапку свою возлюбленную, заслоняя её собой. Зрители вскочили с мест в напряжённом ожидании настоящей схватки. Сейчас с обеих сторон должны были грянуть холостые выстрелы из ружей, которых было всего лишь два-три у индейцев и больше десятка у кавалеристов. Должно быть, такое соотношение и являлось реальным сотню лет назад. У индейцев были ещё самодельные луки, тоже чёрт знает какой давности, Чарли бы не удивился, узнав, что столетней, настолько древними они выглядели – обмотанные кусками шкур и с тетивами, явно сплетёнными из конского волоса. Но стрелы виднелись лишь в колчанах, притороченных к сёдлам – индейцы, если желали, могли продемонстрировать своё умение в стрельбе после псевдосхватки, сейчас же никто не должен был даже случайно пострадать. Между тем «кавалеристы» взяли ружья наизготовку, собираясь дать залп. И тут – позже Чарли не мог вспомнить, каким образом – сладкий запах жарящегося попкорна, маршмеллоу и сахарной ваты превратился для него в запах тлена и смерти. «Красный — цвет крови, а чёрный — пепел и смерть»… Он ухитрился выхватить взглядом из гомонящей в ожидании толпы яростно пробивающегося на поле стадиона Уэсли Картера. И только потом услышал, как Уэсли отчаянно орёт во всю глотку, срывая голос: – Не стреляйте! Не стреляйте! Дикая, чудовищная догадка ослепительной молнией пронеслась у Чарли в мозгу. Как сумасшедший, он во весь опор погнал своего пегого наперерез «кавалеристам» с этим же воплем: – Не стреляйте! Грохот копыт раскатами грома отдавался у него в ушах, но даже сквозь этот грохот, он услышал, как на трибунах пронзительный детский голос тоже прокричал: – Не стреляйте! И тут же все зрители подхватили этот клич. Мисс Рейнольдс могла быть довольна: её день благодарения и примирения удался на славу, объединив, мать их, враждующие народы. Вот только Чарли, кубарем скатившись с коня чуть ли не под копыта налетевших всадников, изо всех сил вцепился в Уэса Картера, повалил его на землю и принялся яростно молотить кулаками. Тот не только не отбивался, но даже не сопротивлялся. В облаке поднятой лошадьми пыли и общей суматохе их схватку никто не разглядел – и вообще все, очевидно, решили, что так и должно быть по сценарию представления. Классная режиссёрская находка, нечего сказать. – Убью, подонок! – прохрипел наконец Чарли и закашлялся, уронив руки, сидя верхом на распростёртом на земле Уэсе. – Как ты догадался? – только и выдавил тот в ответ. Его лицо под полосами грязи казалось белее бумаги. – Я догадливый, – процедил Чарли и кое-как поднялся. Уэс остался лежать в пыли. Грохот копыт снова угрожающе приблизился – всадники погнали коней на второй круг – брататься так брататься. На помосте Лукас со всем пылом обнимал Минни. Рьяно дудел оркестр. Но Чарли видел и слышал только Уэса, который продолжал смотреть на него чёрными провалами глаз и, кажется, даже не думал подыматься. – Не говори ему, – вдруг попросил тот. – Четану. Не говори. – Сука, блядь! – прохрипел Чарли в ответ, едва не плача от злости, и заскрежетал зубами. – Да чтоб тебя! – он наклонился, схватил Уэса за руку и дёрнул на себя, поднимая на ноги. – Пошли. Пошли отсюда быстрее, мудила, гондон грёбаный! Скотина! Уэсли не возражал против этих эпитетов, он молча поволокся следом за Чарли. Кажется, силы враз покинули его. Чарли ещё показалось, что из отряда индейских всадников, которые наконец-то радостно взялись за свои луки и поскакали к выставленным импровизированным мишеням, его кто-то окликает. Четан? Хока? Но ему было не до того. Он собирался немедленно вытрясти из злосчастного подонка Уэсли Картера всю правду. Они ввалились в ближайшую раздевалку бок о бок как лучшие друзья, и Чарли бессильно присел прямо на край стола, сверля Уэса взглядом. Тот, оглядевшись, схватил с пола брошенную кем-то бутылку минеральной воды и принялся жадно пить. Капли падали на его побуревшую от грязи рубаху. – Дай сюда, – велел Чарли, отбирая у него бутылку, и приложился к ней сам. – Говори теперь. – Это было легко – подменить холостые патроны на боевые, – бесцветным голосом отозвался Уэс, не сводя с него воспалённых глаз. – Плёвое дело. У скинов оружие своё, а то, что шериф для кавалерии выделил, – он покривился, – как дрова, на складе валялось. Никто бы меня не заподозрил. Я… всё в перчатках сделал, никто не докажет. Да шериф копать бы и не стал. Я думал: плевать, решат, что всё случайно вышло, а хоть кого-нибудь да убьют. Хоть кто-то из скинов да сдохнет. Четан. Лучше всего – Четан. Но я не смог. Я понял, что сам тогда сдохну. Вот так, – его хриплый голос упал до шёпота. Чарли с удовольствием врезал бы ему ещё раз, но не поднималась рука. – Ты всё-таки не психопат, Уэсли Картер. Не убийца, – тихо, но с силой произнёс он, и Уэсли, опустивший было голову, снова отчаянно вскинул на него совершенно больные глаза. – Мой отец убил его старшего брата, – сказал он всё так же бесстрастно, и Чарли онемел, не в силах даже дышать. А Уэсли продолжал: – Он умер, мой старик. От рака, пять лет наззад. Он мне и рассказал, когда умирал. Больше никто не знает. Он был тот ещё сукин сын, всем от него доставалось. Матери моей и мне особенно. Но твою тётку он, когда молодой был, любил. А она с краснокожим загуляла. Он долго терпел, выжидал. Думал, может, это и не так вовсе. Они же ото всех скрывались, – Уэсли уже захлёбывался словами, машинально вытирая рукавом нос. – А когда понял, что это правда, подстерёг его в прерии и застрелил. Никто его не заподозрил. Он мне похвастался. Он… сказал – так и надо делать. Нельзя спускать скинам. Дикари должны знать своё место, – Уэсли болезненно зажмурился. – Господи… – вырвалось у Чарли. Он не находил других слов. Он будто ткнул палкой в нору, а та оказалась полна кишмя кишащих гремучих змей. Даже нет – змеи и то лучше, честнее. Они предупреждают, прежде чем напасть. – Моя тётка… Энни так и осталась одна, – проговорил он наконец. – Она всё время мучалась оттого, что не понимала, кто же убил Вахпекьюте и за что. Я… послушай, я должен рассказать ей. И Четану. Обязательно должен. Уэсли схватил его за руку и крепко сжал. – Только про патроны не говори, – прошептал он одними губами. – Я уеду отсюда, когда закончу чёртову школу. Хоть куда уеду. Я… честно. Только не говори. И Чарли, понимая, что делает величайшую глупость, дважды кивнул, глядя в его молящие, запавшие глаза. И выдохнул: – Я не скажу. Хейапи. Ну не идиот ли? Конечно, идиот. Внезапно его пронзила ещё одна догадка, и он медленно проговорил, глядя на опущенную растрёпанную голову Уэсли: – Не отвечай, если не можешь. Но я точно знаю, хоть и не смогу доказать, конечно, тем более если не хочу выдавать тебя, – он набрал в грудь побольше воздуху и выпалил: – Кто дал тебе боевые патроны? Сержант Маккормик, верно? И, не глядя на него, Уэсли молча кивнул. * * * После всего, что ему довелось узнать, Чарли уже с трудом заставлял себя доиграть взятую роль до конца. Он вместе с другими участниками шоу, перемешавшимися между собой индейцами и «кавалеристами», выехал поклониться зрителям под свист и бурные аплодисменты. Минни сидела на коне впереди Лукаса, в кольце его рук. Мисс Рейнольдс тоже была среди участников и вся сияла, раздавая улыбки. Кто-то помог ей вскарабкаться на смирную вороную кобылку. Она неловко подвела её к Чарли и потянулась, чтобы обнять его. Чарли так же неловко обнял её в ответ. Аплодисменты вспыхнули с новой силой. Но ему уже было всё равно. Всё равно, что он наконец вписался в этот городок, в чёртову среднюю школу имени Джеймса Монро. Четан. Он мог сегодня потерять Четана. Какой-нибудь час назад. Даже грохот взлетевших в темнеющее небо фейерверков напомнил ему о грохоте выстрелов, и его так и передёрнуло от нового прилива ужаса и боли. Но он действительно собирался сдержать слово, данное Уэсу, и не рассказывать о нём Четану. Только про судьбу Вахпекьюте. Ещё он холодно и отстранённо подумал про то, что ему будет теперь чем шантажировать сукиного сына Маккормика. Он знал, что не постесняется это сделать, если тот будет снова донимать его друзей… но уже, конечно, после того, как отсюда уедет Уэс. А в том, что он уедет, Чарли не сомневался. Сейчас же он должен был поговорить с тёткой про смерть Вахпекьюте. Энни была здесь же, на стадионе, он видел её на трибуне во время представления, а после фейерверка она подбежала к нему, радостно улыбаясь. Он как раз спешился, притянул её к себе и поцеловал в щёку. Ему невыносимо было думать, что он сам сейчас погасит её радость. Друзья кричали ему, махали руками, подзывая, но он лишь покачал головой, крепче прижимая к себе Энни. Всё, что творилось здесь, было так страшно, так несправедливо – эта ненависть, накапливающаяся годами и десятилетиями. Возвращавшаяся снова и снова. Будто какая-то чёртова спираль Бруно из колючей проволоки с клочьями окровавленной плоти на ней. Энни подняла голову и с тревогой взглянула ему в лицо. Он похлопал её по плечу и вымученно улыбнулся: – Поехали-ка домой. – Ты что, поссорился со своими? – обеспокоенно спросила она его, уже усаживаясь за руль «Доджа». – Нет, что ты, – испугался Чарли. – Просто устал. – Ты, может быть, недоволен представлением? – продолжала допытываться она, озабоченно нахмурив брови. – Но всё прошло просто отлично. И знаешь, вся эта романтическая чепуховина, – она слегка улыбнулась, – действительно проняла людей. Чарли тяжело вздохнул. «Романтическая чепуховина» уж точно сблизила Минни и Лукаса… и, конечно, не могла не напомнить Энни об её собственной истории. Он помылся и переоделся в чистые шмотки, оказавшись наконец дома. Но легче от этого не стало. За ужином ему кусок не лез в горло. Энни, конечно, снова сразу это заметила, налила себе и ему кофе, поставила кружки на стол, уселась сама и спокойно распорядилась: – Выкладывай. Чарли думал, что у него язык не повернётся рассказать ей всё, но сумел сделать это всего несколькими фразами. И умолк, безуспешно пытаясь сглотнуть горький комок, застрявший в горле. Энни подняла на него потемневший взгляд и на миг коснулась ладонью его запястья: – Спасибо тебе. Пила майа. Не знаю, почему это мальчишке Картеру вздумалось тебе всё это рассказать, но тебе открываются самые неожиданные люди, я уже заметила. У тебя дар. Чарли болезненно покривился. Знала бы она, как далеко зашёл его дар. Вот и хорошо, что не знает. – А Уэйну Картеру повезло, что он умер, – так же спокойно закончила Энни, и глаза её вспыхнули так, что Чарли даже рот раскрыл. – Ты… что, убила бы его, если б узнала раньше? – откашлявшись, выпалил он. – От некоторых людей мир надо избавлять точно так же, как от бешеных псов, – кивнула она. – Его жена и сын мне бы только «спасибо» сказали, а тюрьмы я не боюсь. И казни не боюсь тоже. Ну что ты так смотришь? – она опять похлопала Чарли по руке и коротко, невесело рассмеялась. – Понимаю, звучит дико. «Мне отмщение, и я воздам», сказал Господь. Но иногда его возмездие уж очень запаздывает. – Он не самой лучшей смертью умер, этот Картер, – пробормотал Чарли. Он-то знал, что такое рак. – Будем считать, что Господь наконец сработал. – Энн встала и, не убирая со стола, подошла к порогу и принялась обуваться. Накинула куртку. – Ты куда? – ошеломлённо выдавил Чарли, и она ответила: – Есть ещё один человек, который должен услышать твой рассказ. Это мать Вахпекьюте. Я понимаю, что мы были в неведении почти тридцать лет, и один день ничего не решает. Но я хочу сделать это прямо сейчас. Одевайся. * * * Вот так Чарли впервые отправился к дому, куда давно мечтал попасть – к дому Четана. Он, правда, не мог толком разглядеть дорогу, потому что уже наступила глубокая ночь, рассекаемая лишь светом фар «Доджа». Чёрные тени мустангов, оставленных на пастбищах, виднелись вдоль обочин. Ещё луч света выхватывал из темноты то гигантский силуэт отбившегося от стада лохматого бизона, то – вспышкой – легконогого поджарого койота, раскрывшего пасть словно в усмешке. И надо всем этим сумрачной громадой царили Чёрные горы. Энн гнала машину лихо, как днём, ничуть не заботясь об ухабах и подвеске, так что у Чарли то и дело лязгали зубы. Наконец она развернула «Додж», проскочив ворота. Залаяли собаки, и в свете фар Чарли увидел, что машина подкатила к большому бревенчатому дому. Не такому большому, как у Энн, одноэтажному и точно не такому уж старому. Большим он был за счёт пристроек, видимо, прираставших раз в несколько лет. – Посиди пока, – попросила Энн, хлопнув дверцей «Доджа», но какое там! Сердце Чарли было готово выпрыгнуть из груди от нетерпения и смятения. Он немедля выскочил наружу и, как и Энн, сразу же был окружён грозной молчаливой стаей сторожевых псов – явных полуволков. В доме же распахнулось несколько дверей с разных сторон, откуда стали выходить люди. Мужчины. С ружьями наперевес. Из-за их спин робко выглядывали женщины, некоторые – с детьми на руках. Чарли понял, что правильно догадался: старшие братья Четана тоже жили в этом доме вместе со своими семьями, только в пристройках. – Добрый вечер! – громко сказала Энн как ни в чём не бывало. – Я Энн Стивенс, и я хочу поговорить с вашей мамой, ребята. Вернее, мой племянник должен кое-что ей рассказать. Сам Четан сбежал с крыльца большого дома и принялся отгонять собак от внезапно заявившихся гостей. Он был в простой чёрной футболке и джинсах, волосы свободно рассыпались по широким плечам. У Чарли даже сердце защемило. Подойдя к нему, Четан негромко и тревожно спросил: – Что-то случилось, Итанича Танка? Он его теперь иначе не называл! Чарли в очередной раз воспарил душой к небесам, но тут же виновато ответил: – Да, случилось. Очень важное. – На сегодняшнем шоу, точно? – не отступал Четан. – Я же чуял. Ты почему, чёрт, сразу свалил? – Не обижайся, – пробормотал Чарли, едва не заикаясь, и снова воспарил. Четан обиделся на него за то, что он что-то от него скрыл! Обалдеть! Но тут же он снова сник. По сравнению с тем, что ему сейчас предстояло рассказать – не кому-нибудь, а матери Четана и Вахпекьюте, по сравнению с тридцатилетней историей любви Энн и силой её по сию пору горевшего чувства все его душевные метания казались такими детскими. Четан на миг коснулся его плеча, подталкивая к крыльцу. Энни уже прошла вперёд и остановилась перед ожидавшей там женщиной. Свет, падавший из прямоугольника дверного проёма, ярко обрисовывал их обеих. Странно, но мать Четана не показалась Чарли старой, хотя в её волосах блестела седина, а плечи укрывала цветастая шаль. Но голову она держала высоко, и тёмные глаза смотрели молодо и зорко. Женщина чуть посторонилась и сказала: – Я долго ждала, когда же ты наконец войдешь в наш дом, Энн Стивенс. В его дом. Проходи же. И ты, мальчик, – она перевела внимательный взгляд на Чарли, — Итанича Танка, проходи тоже. Меня зовут Токейа. Первая. Она могла бы не переводить. Имя ей подходило. Она действительно была первой. Матерью всех этих мужчин, безмолвно стоявших вокруг. Защищавших её. Чарли совершенно оробел и смешался под её испытующим взглядом, но тут она улыбнулась. И эта улыбка преобразила её суровое лицо так, как солнечный луч преображает тёмную глубину воды, упав на неё и пронизав до дна. Кухня в доме Четана была почти такой же, как у Энни – просторная, но уютная, со здоровенным холодильником в углу и ходиками на стене. На соломенной циновке у раковины сидел и невозмутимо вылизывал спину огромный рыжий кот. Чарли немедля возжелал такого же и окончательно перестал робеть. Он только не хотел причинять всем этим, собравшимся здесь, людям боль, но что было делать. Он глубоко вздохнул, покачал головой, когда Токейа указала ему на стул, предлагая сесть рядом с Энн, и начал, стараясь говорить размеренно и твёрдо: – Когда я только сюда приехал, то Энни, – он нерешительно взглянул на тётку, и та ободряюще и грустно ему улыбнулась, – мне рассказала, что не вышла замуж, потому что с молодости любит одного человека, который погиб тридцать лет назад. Они не могли быть вместе, потому что он был индейцем. Его нашли мёртвым в прерии, и никто так и не узнал, кто же убил его и за что. Потом Хока, – теперь он поглядел на Четана, – сказал мне, что это был старший брат Четана – Вахпекьюте, Стреляющий в листве. И вот сегодня на представлении, вернее, уже после него, когда мы с Уэсли Картером, это один наш старшеклассник, пытались остановить сражение на поле, – он сглотнул и запнулся, а Энн пробормотала: – Ну да, вы там носились как бешеные, пытаясь остановить потасовку. – Так вот, – Чарли собрался с духом, – после всего, когда мы пошли передохнуть в раздевалку, Уэсли сказал мне, что это его отец тридцать лет назад убил Вахпекьюте. Он любил Энни и ненавидел индейцев, он считал, что эти двое не имеют права на свою любовь. И он застрелил его, а никто так и не узнал. И сам он умер пять лет назад. В наступившей тишине ходики тикали особенно громко. Четан смотрел на Чарли, сдвинув брови, пока остальные безмолвно и сурово переглядывались. И вдруг Токейа сказала почти то же самое, что и Энн немногим раньше: – Почему его сын рассказал это именно сейчас и именно тебе, Итанича Танка? – Я не знаю, – беспомощно соврал Чарли, боясь запутаться и невольно нарушить обещание, данное Уэсли. – Может быть, потому, что мы… ну… там, на поле, были как на войне. Вернее, пытались остановить войну. Вдвоём. Токейа кивнула, как бы принимая ответ, и крепче стянула на груди узел шали. Её истинный возраст выдавали руки – красивые, с длинными пальцами, но со вздувшимися венами, жилистые, заскорузлые от постоянной работы. – Я знала Уэйна Картера, мы все его знали. Он был дурным человеком, – она глубоко вздохнула, – но я не догадывалась, что настолько. Пила майа, никто из моих сыновей на него не работал, не переступал порога его дома. – Я ни о чём не догадывалась, – с болью прошептала Энн, низко опуская голову. – Но я всегда чувствовала, что это случилось из-за меня. – Хийа, нет, – с силой возразила Токейа, быстро поднимаясь с места. Она подошла к Энн и обняла её за плечи, притягивая к себе. – Вакан Танка, Великий и Таинственный, милостью своей посылает людям любовь, и он послал её тебе и моему сыну. Виноват только взбесившийся пёс Уэйн Картер, от которого не было житья всей округе. А ты теперь дома. Добро пожаловать домой, винчинчала, девочка моя. Не плачь. Но она заплакала сама, баюкая Энн, как ребёнка. Чарли немо глядел на эту сцену, незаметно пытаясь сморгнуть невольно выступившие слёзы. И тут кто-то потянул его за локоть. Четан. – Анункасан, – быстро сказал тот одному из братьев, стоявшему рядом и похожему на него как две капли воды, но гораздо старше, – мы с Итанича Танкой поедем в Чёрные горы. Скажи мисс Стивенс… Энни, пусть она не волнуется.