Заживёт

      «Одиночество — это состояние, в котором человек встречается с самим собой» © Фридрих Ницше.       Как часто можно встретить откровенно уставших людей? Фактически, они есть везде, в любом коллективе и любой сфере жизни. Но не всегда удаётся узнать их получше, залезть в голову, покопаться в мыслях, в полной мере разглядеть их горечь.       Запах свободы и покоя больше не ощущался так ярко. Побег, разумеется, помог ему высвободиться из цепей кошмара, дал кислород, дал волю. Его больше никто не касался, не вредил телу и душе. Но стоит ли отрицать, что груз прошлого вряд ли упадёт со спины, пусть даже если пройдёт явно не один год? Фантомные ощущения и воспоминания никуда не делись, к сожалению омеги.       Союз стоял на балконе, равнодушно окидывая взглядом двор, на который выходило его окно. Очередной день, когда он попросту заработался, а сил на оставшиеся, но неотложные дела по-прежнему не прибавилось. Он услышал, как дети что-то обсуждали у себя в комнате, а от их громких голосов шумела голова. Совету хотелось простой тишины, может даже, немного отдыха. Он потёр веко правого глаза под чёрной повязкой, наконец задумываясь о том, что осталось выполнить из дел по дому. Список обязанностей в голове был практически выполнен, осталась пара незачёркнутых пунктов.       Сегодня было как-то холодно, хотя не за горами уже майские праздники. Приближалось начало тёплого, казалось бы, месяца. Волнистые, тёмно-вишнёвые пряди легли на плечи после гуляющего по квартире сквозняка. Союз закрыл окно, быстро повернув ручку, и, отряхнув зелёный свитер, ушёл на кухню. Надо было приготовить что-то на ужин детям, может и вовсе поговорить с ними, провести время. Но сил хватило только на то, чтобы открыть дверцу затёртого старого холодильника, прикинуть количество еды на остаток недели, а потом устало рухнуть на скрипящий стул. Социалист поднял взгляд на батарею слева от себя, тут же рефлекторно потирая запястья. В глаза невольно бросились расплывающиеся бледные пятна на ладонях. Это были шрамы от ожогов. И они ужасно его уродовали, Союз это знал, поэтому зачастую носил перчатки, когда выходил в люди. Но сейчас он дома, не от кого было прятать изъяны, которые теперь так отчаянно заставляли остановить на себе взгляд. Он всё еще помнил, кто это сделал.       — Пап, а когда есть будем? — вдруг в дверном проёме показалась семилетняя девочка, поправляя бежевую кофту за подол, другой рукой перебирая резинку на конце потрепавшейся косички. Красные волосы по лопатки были заплетены в две косы лично Союзом и сейчас покоились на плечах дочки. Беларусь говорила как-то застенчиво, тихо, с крупицами страха того, что сейчас на неё накричат. Умением считывать настроение и состояние отца она овладела, кажется, ещё пару лет назад. Начитанна, порядочна и для своего возраста далеко не глупа.       — Скоро. — СССР тяжело вздохнул, даже не взглянув на дочь.       — А что есть будем? — ещё тише процедил Россия, высовываясь из-за спины старшей сестры, заглядывая прямо в серо-зелёные глаза отцу своими, бледно-серыми.       Мальчик в семье был самым младшим — можно сказать, почти под столом ходил. РФ тут же бросился старшему русскому в глаза, стоило его пепельно-белой макушке показаться из-за плеча девочки.       — Не знаю, я придумаю что-нибудь. Потерпите немного. — Союз нехотя поднялся со стула, с трудом опираясь на край стола рукой так, что пястья в миг натянули на себя бледную кожу. Он постарался выдавить из себя улыбку, полную заботы и любви к детям. Почти получилось.       Брат и сестра, уже улыбающиеся, подошли к отцу чуть ближе, обняв его за истощённые бока. Совета не могло не радовать такое — конечно, он любил их, всех до одного, искренне и чисто. Он давал им всё, что имел при себе. Но был ли русский когда-либо готов к отцовству по-настоящему — вопрос, на который не мог ответить даже он сам.       Обстоятельства, при которых СССР был вынужден взять на себя роль родителя, подливали масла в огонь под котлом кошмаров. Он делал всё, что было в его силах. Союз старается быть хорошим отцом и по сей день, даже не смотря на то, что из-за наболевшего он периодически кричит и ругает их в порывах истерики.       Из-за своих срывов и невозможности контролировать эмоции в полной мере социалист чувствовал огромный груз вины в добавок ко всему, что тяготило его ещё со времён юности.       Груз становился тяжелее, стоило Союзу задуматься, что дети переживали это вместе с ним. Видели всё, что видел он. Чувствовали, слышали. В их головах больше никогда не будет представления о том, что жизнь ярка и беззаботна, как у других детей. Просто они не всегда это показывали. Лишь России повезло больше остальных — он, будто избранный самой удачей, родился уже здесь, в новом доме, когда семья русских только-только переехала сюда. Он не видел и даже не имел представления о том, что пережили его родные. СССР, кажется, уже давно заручился тащить на себе эту ношу посмертно.

Правду говорят — трагедии скрепляют узы семьи навсегда.

***

      — Дети, — не слишком громко окрикнул их русский, заставляя всех замолчать и прийти на кухню. Он тут же услышал множество приближающихся шагов. — макароны с курицей будете?       — Будем. — немного вразнобой ответили сыновья и дочь, собравшись в крохотную группу в проёме кухни.       — Хорошо, я уже поставил воду кипятиться. — на секунду отвернувшись к плите, многодетный отец осёкся, — Чай будете пить? Я с работы принёс ваши любимые печенья. И сгущёнку. — слабо улыбаясь, Союз повернулся к детям передом, до этого резко накрыв кастрюлю для макарон стеклянной крышкой.       — Печенья..! — обрадовались Казахстан и Украина в один голос. От такой новости светло-русый мальчик чуть затряс старшего брата за плечи. В семье такие лакомства были подарком – Союз нечасто приносил что-то домой, и дети искренне ценили такие моменты, воспринимая их не иначе, как праздник. Тот лишь задорно посмеялся, пока миниатюрные крылья, позолоченные, словно взятые у птенца жарптицы, покачивались на его висках вместе с короткими тёмными локонами волос и густой чёлкой на лбу. Казах подул на выбившиеся пряди, заправляя их назад.       — Сгущёнка! Пап, ты правда-правда её принёс? — Беларусь подошла ближе, стоило старшему русскому начать копаться в сумке, что покоилась на соседнем табурете, так и не разобранная после работы.       — Правда-правда. — СССР устало вздохнул, в потом хлипкие руки стали шариться по отделам, и внутри почтальонки что-то зашуршало. Засушеный цветок лилового колокольчика тут же был вытянут с бокового кармана ловким движением руки.       — Для твоего гербария.       Союз протянул его дочери, вслед за этим поставив рядом с пустыми кру‌жками синюю маленькую банку сгущёнки. Девочка, понятное дело, ещё больше обрадовалась. Это были её любимые весенние цветы. Когда они только-только сбежали все вместе, старший русский наконец-то стал выходить на улицу и приносить самые разные цветы для детей. Совету в своё время подобные выходы на свежий воздух делать категорически запрещали. Он вечно держал социалиста дома, будто псину на привязи — он знал, покажись Союз людям, и тогда они сразу всё поймут. Унизительно и стыдно.       Взгляд детей снова остановился на сгущёнке. Россия был самым низким в семье, поэтому в силу роста не доставал до стола. Не смотря на возраст, в котором дети обычно полны энергии и резвости, он был достаточно тихим, может даже, боязливым. Он робко, словно стараясь не бросаться в глаза, высунулся из-за спины Украины, вставая на носочки, дабы разглядеть нечасто появляющийся у них дома «десерт». Казахстан, заметив у младшего русского наиболее повышенный интерес к любимой сладости, подхватил его на руки, поднимая чуть выше, чтобы РФ смог во всю разглядеть желаемую сгушёнку. По горящим глазам детей Союз догадывался, что в мыслях они уже давно намазывали её ложкой на хлеб и ели, запивая чаем с лимоном. Чайник начал тихо закипать. Аппетит разгорался с каждой секундой лишь больше. И у главы семьи, кстати, тоже — нормально поесть он зачастую не успевал, поэтому даже если сильный голод и был , то СССР со временем привыкал к нему, переставал обращать внимание на спазмы боли и лёгкую жажду.       — Сначала макароны, потом сгущёнка. — под кивание детей Совет разливал кипяток по кружкам, вяло помешивая макароны в кастрюле свободной рукой.       Через время сыновья и дочь уже довольствовались ужином. На кухне было тихо, чувствовался лёгкий оттенок спокойствия. Слышались звяканья ложек и вилок, но стоило детям всё доесть и отчитаться Союзу, как тот сразу же достал острый предмет, дабы вскрыть банку. Дети ласково называли его «штопором».       Младшие молча пускали слюни, пока старший русский осторожно разрезал железную крышку, проезжаясь открывалкой по краю. Пары глаз выжидающе наблюдали за ним. Когда банка была вскрыта, Украина взял чайную ложку, зачерпнув приличное количество сгущёнки, и стал равномерно намазывать её на чуть подсохший хлеб. Все остальные дети подхватили идею. У РФ получалось несколько хуже — ложкой он неумело зацеплял вязкую сладость и уже успел испачкать пальцы. Беларусь вышла из-за стола и подошла к брату. Она осторожно взяла его руку в свою, придерживая, помогая аккуратно нанести содержимое банки на хлеб и ничего не заляпать. В это же время другие братья поднесли кусок хлеба ближе к России, показывая, что нужно всё делать, как следует.       — Папе ещё два сделай. — тихо произнёс Каз, вдогонку хватая с тарелки ещё тост.       — Да, только осторожнее. — подхватили Украина и Беларусь, внимательно наблюдая за младшим.       Совет стоял к детям спиной, но всё прекрасно слышал и чувствовал. Накладывая себе в тарелку макароны, омега тут же заметил одну интересную, внезапно проскочившую в голове мысль — он воспитал из них настоящих людей. Без должного опыта, без крепких нервов, но ему удалось заложить в них определённо хорошие личностные, волевые качества. Дети явно станут достойными преемниками.       Не смотря на все проблемы, которые они приносили, Союз, по правде говоря, действительно гордился ими.       — Кушайте. — подойдя к столу с кружкой кофе и тарелкой макарон в руках, тихо и бархатно сказал СССР, — Только об банку не порежьтесь. — обойдя стол кругом, он слабо и аккуратно поцеловал в макушку каждого, начиная со старшего сына, заканчивая младшим.       Стоило Совету развернуться к двери, как два старших брата протянули ему тарелку с хлебом в сгущёнке.       — Пап, ты тоже должен поесть. — отозвался Россия, мягко улыбаясь. 4 пары наивных глаз смотрели на него, казалось, слишком напористо.       — Спасибо. Спасибо, мои хорошие. — отец тепло разулыбался, поощряя щедрость детей.       — Ты не будешь есть с нами? — по-детски вскинув брови, спросил Казахстан.       — Я бы с радостью, но.. Надо работать. — старший русский уже думал развернуться обратно, как тут его снова приостановили. Единственный здоровый глаз начал хило дёргаться.       — От этой работы никакого толка нет, а папе всё хуже и хуже становится. Ему лучше с нами побыть. — прикрыв половину лица ладонью, прошептал Украина на ухо сестре и младшему брату.       — Вот именно. — подключился Федерация, пододвигая стул ближе к брату.       Дети начали перешёптываться, совсем забыв о том, что отец, вообще-то, прямо сейчас стоял к ним вплотную.       — Я работаю, чтобы чаще покупать вам вкусности. Чтобы вы жили в тепле и ни в чём себе не отказывали. Так что.. толк в ней есть. — хрипло усмехнулся Союз, потрепав зачинщика обсуждений по голове.       С какой-то стороны, работа помогала ему жить дальше не только в финансовом плане — тяжёлый труд и концентрация на вечно увеличивающихся объёмах макулатуры ежедневно отвлекали от навязчивых липких мыслей, вынуждая зациклиться только на себе. Под конец дня Совет приходил домой настолько выжатым и уставшим, что сил думать ни о чём, кроме сна, попросту не оставалось.       Дети лишь приглушённо и тяжело вздохнули, понимая, что отец вновь ближайшую неделю не станет посвящать им время, и они вновь будут.. сами по себе. Это сильно обижало, особенно младших, но они были достаточно умными, чтобы всё понять, поэтому больно не перечили. Как бы Совет не прятался от любопытных глаз родных, скрывать глубокую усталость от жизни и невроз ему удавалось лишь на тройку с натягом. Дети всё прекрасно чувствовали — им даже не требовались слова. Каждый шорох, раздражённый поникший взгляд, грубый жест. Они привыкли воспринимать всё остро, ярко, в штыки. Им было достаточно крупных чёрных подглазин, которые их отец лишь иногда успевал замазывать в попыхах.       А СССР, на самом деле, просто хотелось побыть одному. Он тихо закрыл дверь, дважды проворачивая замок. Накануне были тёплые выходные, работу на дом он в этот раз брать не стал. Еда с трудом лезла в глотку, русский запивал остывший ужин горьким кофе. Он тяжело выдохнул, смотря в незашторенное окно.       Не было рядом хотя бы души, что помогла бы ему словом, делом — чем угодно, но помогла; вытащила бы из болота нескончаемой работы и усталости. Союз не всегда замечал, что с каждым годом у него всё чаще сдавали нервы. Он справлялся со всем в одиночку, что стало для него, несомненно, пагубным решением. Дети, работа, образование непосредственно. Пришлось всё делать самому, без руки помощи, без совета и поддержки. Ему каждый раз становилось плохо, когда дела заходили в тупик, когда что-то шло наперекосяк. Он не знал, у кого просить помощи, с кем поделиться наболевшим. Русский чувствовал себя загнанным в угол, ему будто перекрыли кислород и не давали даже секунды, чтобы вдохнуть полной грудью. И это добивало окончательно.       Обстоятельствам и благополучию детей всегда было глубоко плевать, что творилось в его голове после пережитого ужаса, как он себя чувствовал и как сильно ему хотелось наложить на себя руки, как много усилий он прикладывал, чтобы у его детей не было мёртвого отца. Нужно было заботиться о сыновьях и дочери, работать за четверых, следить за домом, дабы всех прокормить и не жить в бардаке. Даже если бы это означало, что ментальному и физическому здоровью придёт конец. И он пришёл.       СССР посмотрел на мусорное ведро под рабочим столом. Десяток использованных пачек Мальборо лежали одна на другой. В голове тут же всплыло воспоминание, как он пытался бросить вредную привычку пару недель назад. Но от усталости и тяги к лёгкому дофамину сорвался. Для Союза это было очередным подтверждением того, что он был до безобразия слаб. Омега автоматически перевёл взгляд на пепельницу на краю тумбы, что была до бортиков забита серым пеплом от сигарет. Это навело социалиста на скользкую, гнетущую мысль о том, что он медленно превращался в того, кто угробил его жизнь 6 лет назад. Союз замотал головой, вынуждая себя не думать о пережитом. Но ход мыслей уже давно успел зайти в худшую из сторон.       Мерзотный запах старого пепла и смятых бычков пробуждал в СССР новые воспоминания. Ассоциация — так слабо намекнула на себя, но вызвала такие яркие и бурные спазмы памяти. Она моментально втянула несчастного в вязкую тину самых отвратительных ощущений, будто специально, чтобы русский почувствовал это всем существом ещё раз.       Пепел рассыпан по грязному столу. На кухне темно. Холодный, будораживший шум старого ящика пробирал вошедшего до костей. Тошнотворный запах перегара ударял в нос. Слышалось хриплое сопение вблизи стола. Жестокое животное опять уснуло после бутылки спирта.       Союз и не пошёл бы на кухню вовсе — слишком страшно. Но его ребёнок, тихо плачущий в соседней комнате, сильно болел, нужен был хотя бы стакан воды, как минимум, чтобы растворить в нём жаропонижающее. Стоило половице громко скрипнуть, как он моментально пробудился ото сна. Русский стоял неподвижно, искренне надеясь, что в темноте его не заметят. Он аккуратно развернулся, направляясь к дверному проёму, как в его руку резко и болезненно вцепилась чужая, явно грубее и больше его собственной. Совет обомлел внутри от ужаса.       — Неужели так скучал, что сам пришёл?       Может, не знакомился бы Совет с тем деспотом вовсе, то его жизнь наверняка сложилась бы по-другому. Омега ненавидел и завидовал одновременно всем остальным людям, что не испытывали на своей шкуре то, что когда-то испытал он сам. Он хотел жить, прямо как они. Без лишних мыслей, бесконечного чувства опасности, без тремора и дрожи.       Ему просто хотелось быть нормальным, здоровым. В конце-концов счастливым.       Искреннее сожаление, что жизнь сложилась именно так, и это отнюдь нельзя было исправить и воротить назад, вдруг захлестнуло с головой.

***

      Союз перестал замечать, что жизнь уже давно шла сама по себе. Он ни от кого не зависел, не любил, жил, как придётся, фактически ни о чём не думал. Социалист также не обращал внимание на одиночество и потерянность, что были осноположниками его пережатого железыми тисками горла. Совет давно приспособился — отщепенство и фрустрация стали его верными спутниками, что успели вжиться в него, чуть ли не в самую сердцевину.       Молодой отец оклемался лишь сейчас, лёжа в постели, цепко сжимая в кулаке лоскут одеяла. За окном уже давно стемнело. Дома тихо. Дети спали. СССР позволил воздуху вырваться из худой груди. Русский подавно потерял счёт времени. Прохладный ночной ветер и шелест листвы сильно клонили в сон.       Союз искренне не понимал, как ему забыть то, что случилось с ним прежде, чем он вырвался на волю. Хотелось стереть память.