Заживёт

      — Папа, пойдём в парк?       Наступили майские праздники. Радость для детей и отдых для родителей. Тёплое солнце припекало спину, запускало яркие лучи в окна, лёгким ветром распахивались форточки. Молодая нежно-зелёная листва украшала кроны, делала их пышными и объёмными, поглощала собой каждую голую ветку после морозной зимы. Из прибитой сыростью и дождём земли уже успела проклеваться трава вместе с весенними нарциссами и незабудками, которые местные жильцы так старательно высаживали в клумбы рядом с подъездами и тротуаром. Апрельская мать-и-мачеха оставила после себя мелкие вкрапления жёлтых соцветий по краям обочины.       Утро скрашивали звонкие, но не менее красивые песни прилетевших с юга соловьёв, соек, и скворцов. Вместе они составляли целый оркестр, запевая друг за другом с перебоями. Теплолюбивые птицы уже во всю охотно прилетали на свою законную родину, вили гнезда в голубятнях, на крышах старой брежневки напротив окна, в стыках кирпичей в ветхих домах и на верхушках деревьев, что уже подавно обросли зелёной листвой.       Весной воздух наполнялся чем-то особенным и душистым: юные соцветия черёмухи, цветущие кусты сирени, прибитая ветром трава — нежный сладостный запах только что распустившейся жизни после мертвенно-бледной и ледяной зимы.       Общую картину украшало чистое лазурное небо, на котором сегодня, казалось бы, не было ни единого облака. Совет, облокотившись на оконную раму балкона, вдохновенно вздыхал и любовался этим с неким восторгом. В такую погоду и дышать становилось в радость. Для мая это утро было особенно знойным. Беларусь снова дёрнула отца за рукав.       — Папа, мы пойдём? — переспросил Украина, выглядывая из-за спины сестры.       От неожиданности Союз вздрогнул и осёкся, оборачиваясь на детей. Хорошее настроение, навеянное прекрасной погодой, улетучилось в тот же миг, стоило ему вспомнить и про детей, и про то, как много работы ему припасли замечательные, бравые коллеги. Русский мысленно выругался на себя за опрометчивость и сердобольность — взбредёт же в голову, в единственные праздники согласиться копаться в этой бюрократии. Да и в люди выходить не очень-то хотелось. Он тяжело вздохнул.       — Мои хорошие, я правда не могу. Так много работы, мне сегодня правда не до этого. — с отблеском разочарования в голосе отвечал СССР, присаживаясь в кресло рядом с детьми, погладив каждого по голове в надежде не расстроить.       — Но ты же обещал, что мы пойдём гулять именно сегодня, все вместе. Обещал, пап. — выделился Казахстан, вставая впереди двух братьев.       — Вот именно. — выпалил самый младший. — Ну пожалуйста. — начав умолять, Россия подошёл ближе.       Совет лишь устало вздохнул, продолжая отнекиваться. С такой горой хлопот и обязанностей ему было в тягость принимать решения. Но поток мыслей тут же прервали дети.       — Ты не можешь просто так отказывать, папа. — смело начала Беларусь и свела брови, встав перед отцом в уверенной позе. — И сейчас я.. мы назовём тебе причины, почему мы обязаны пойти. — в миг оборачиваясь на братьев, девочка строго обвела каждого взглядом, будто бы проверяя на верность.       — И что же это за причины? — мягко улыбнулся Союз, наблюдая за напором дочери под безмолвным вниманием братьев позади неё.       — Хорошая погода. — первый выпалил Украина и задумчиво посмотрел в окно.       — Хорошие оценки. — подхватил казах.       — Весна, май. Мы такое любим. Ты, папа, тоже любишь. — не удержался Россия, повторяя за роднёй. Тем не менее, дополнил он их более чем уместно. Старшая сестра одобрительно кивнула ему.       — Выход на свежий воздух тебя подбодрит. И отдохнёшь заодно. — беларуска лишь убедительно закивала следом, — А работа никуда не денется. Пожалуйста, папенька, соглашайся. — кладя крохотные изящные пальцы поверх сложенных замком обожжённых рук социалиста, она умоляюще посмотрела на отца с искренней надеждой.       СССР раздосадованно повернул голову к окну, потом снова посмотрел на детей, но в конце концов попросту опустил взгляд в пол. Четыре пары глаз поглощали его пристальным вниманием, выжидающе таращились, источая желание услышать окончательное решение. Загруженная мыслями голова была готова лопнуть. Послышался тяжёлый вздох.       — Уговорили. Но только не допоздна.       Нужно хотя бы иногда позволять себе отдых. К тому же, Союз принципиально держал каждое данное собой обещание. Дети не вопили, не кричали от услышанного, но их тёплые улыбки ясно отражали искреннюю благодарность, а в глазах заблестело счастье.       — Спасибо, спасибо, папа! — радостно воскликнул Россия, кидаясь ему на шею.       Лучезарная улыбка засияла на лице дочери, когда она подошла к Совету самой последней, обнимая его так крепко, как только могла. Казахстан и Украина медленно душили отца крепкими объятиями. СССР чувствовал, как под давлением хрустели его суставы, но тёплая, мягкая, такая родная улыбка, которую так обожали дети, снова озарила его семью.       — Ну, ну, родные мои, задушите же.. — социалист смущённо запыхтел, тихо посмеиваясь, обнимая детей ответно. Они были самыми счастливыми на свете, ведь отец наконец-то вновь наградил их вниманием и любовью, — Поешьте и собирайтесь, выходим через полчаса и.. Едем в ботанический сад. — поднимаясь с кресла, Союз приголубил родню, прижимая их ближе к себе. Под активные кивания ребят он ушёл в спальню. Старшие братья ушли в комнату собирать вещи. Младший русский хотел побежать следом, но Беларусь задержала его в гостиной, легко коснувшись плеча.       — Умница, Русь, не подвёл сестру. На твои уговоры папа всегда ведётся. Беги собираться, сейчас гулять пойдём. — потрепав младшего брата по снежной макушке, беларуска ласково улыбнулась.       Федерация кивнул ей, гордо поднимая голову и расплываясь в ухмылке, видел, как им гордятся. Он чувствовал себя так, будто совершил для семейства русских настоящий подвиг.

***

      Обольщения, как и полагает, в очередной раз были свергнуты реальностью. На улице было слишком душно, и как всегда — неприятно. Хотелось свежести. Погода невероятно обманчива, и, даже невзирая на солнце, снаружи стоял дубак. Стоило выйти на улицу, как всё накопленное тепло выдуло из-под одежды холодным майским ветром. Союз поёжился.       Русский ехал с детьми в парк с заранее испорченным настроением. С почтальонки слетела заплатка, вагон забит людьми до отказа, вьющаяся прядь выбилась из-под ушанки, съезжая на лоб и параллельно раздражая рецепторы кожи, которую никак нельзя было сейчас заправить обратно, потому что единственная свободная рука держалась за поручень. Хотелось бросить всё, уйти домой, запереться в спальне и не высовываться. Стыдно. Так или иначе, ради близких омега был готов потерпеть.       Но стоило семье зайти на территорию цветущего ботанического сада — всё резко закончилось. Внезапно вышло солнце, стих ветер, замолчали и рассосались люди. Аллея в вишнёвом цвету обладала гипнотическим настроением и откровенно завораживала — она была превосходна, источала нежный аромат, успокаивая нервы. Нежно-зелёная листва на кронах слабо покачивалась, пока порывы ветра трепали каждый лист, словно перебивая. Окончательно расслабил переливчатый свист сойки. Дети, как и старший русский, были в тихом восторге.

***

      Дети что-то рисовали мелками на асфальте в отдалённой зоне сада. Союз, иногда отвлекавшийся от книги, смотрел на них издалека. Он всё равно замечал, чувствовал, как они пытались вернуть себе утерянное детство посредством маленьких бытовых радостей. Они никогда не почувствуют отцовского тепла, не ощутят жар семейного очага. Больше не почувствуют, момент упущен. Слишком зашуганные, чтобы начать доверять старшим, и слишком взрослые, чтобы так по-детски расчувствоваться. Сломанная судьба у каждого ребёнка.       Он считал себя к этому причастным. Даже каждый свободный час в редких передышках от работы и домашних забот, который выделялся детям, Союз считал абсолютно недостаточным для того, чтобы искупить перед несчастными чадами свою вину, исполнить долг. Но по-другому поступать не мог.       Тяжело было такое переваривать. От раздумий над прошедшим у СССР резко заболела голова, он вяло потёр виски, отложив книгу в сторону.       Совет насторожненно медленно поднял голову, озираясь, почувствовав что-то странное. По его меркам, даже слишком странное. То, что ещё пока не приблизилось, но уже задолго до появления обозначило своё присутствие, вызвав неподдельный страх. Вновь опуская взгляд на раскрытую книгу, омега постарался расслабиться.       — Пап!       Перед лицом появилась чёрная макушка старшего сына. От неожиданности СССР подскочил на месте, резко вскинув голову, как на пружине, и чуть встревоженно посмотрел на него.       — Можно мы пойдем во-он туда? Птичек посмотреть. — показывая пальцем куда-то за спину отцу, спросил казах.       — В оранжерею, что ли? Можно, конечно. — оборачиваясь на здание посади своей скамьи и окончательно расслабившись, Союз одобрительно кивнул ему, — Только ненадолго! — крикнул вслед уходящим детям, бежавшим к цветущему входу парника. Русский вздохнул, отворачиваясь обратно, и постарался найти страницу, на которой он остановил взгляд пару мгновений назад.       Его дети были столь мечтательны и беззаботны даже после пережитого ужаса. Будто их это и не коснулось вовсе. Совету иной раз было приятно на это смотреть, но осознание бессилия перед воспоминаниями детей, которые он не в силах иссечь, сокрушительно ударял по сердцу каждый раз, как в первый.       Со спины послышался низкий, очень хриплый вздох усталости. Будто нечто хотело приблизиться, но не решалось попадаться на глаза. Совет замер. От тревоги сердце ушло куда-то в желудок — старый, знакомый и до злобы избитый рефлекс.       — «Опять кажется». — он мысленно себя осадил.       Омега заставил себя не оборачиваться и уткнулся глазами в переплёт, пытаясь не отвлекаться от книги и вдумчиво читать. Читать, читать и дальше читать.. Внимание на себя невольно перетягивал громоздкий высокий силуэт, что отбрасывал на густой траве рядом с тропой чёрную, искажённую, выедающую глаза тень. Где-то в груди невольно разрасталось страшное напряжение. Новая волна первобытной тревоги раскатилась по телу.       Попытка нормально подойти и сесть на лавку с жутким грохотом провалилась. Прохожий мужчина не смог удержать равновесие — он злобно пнул камень мыском и, промахиваясь, рухнул прямо на русского, сваливая его с лавки. Книга тут же выпорхнула из рук Союза и уже валялась рядом с ними обоими в раскрытом виде, вся в песке и влажной грязи. Под давлением из груди выбился остаток кислорода. Первое, что пришло ему на ум — нападение. Опасность, новая угроза. Защитная реакция работала оперативно, и от ужаса Союз крупно вздрогнул. Омега мысленно взмолился, чтобы эта была случайность, а не закономерность, о которой он подумал в первую очередь. Неужели это он? Неужели он нашёл их? Неужели пришёл отыграться, отомстить, снова разрушить покой и идиллию, которые Союз у жизни вырывал зубами? Только не снова. Он больше этого не вынесет.       Под тяжёлым весом, будучи придавленной к камням, тонкая кожа мгновенно рвалась, быстро наливаясь сукровицей. Он хотел было дёрнуться, но понял, что бесполезно. Этот человек весил почти в полтора раза больше него.       Социалиста грубо повалили на живот, прижимая сверху. Больно ударившись локтями об асфальт, успев ободрать кожу на ладонях и крепко проехаться щекой по земле, он глухо зашипел. Вещи рассыпались, одежда была испачкана в песке и пыли, шапка сбита с головы. Дышать под таким весом было невозможно мучительно — давление было таким сильным, что русский не мог даже вдохнуть. Скудные остатки воздуха медленно заканчивались. Дичайшая паника разрасталась, сваливаясь в огромный снежный ком где-то под сердцем. Пребывая в небольшой панике с лёгким оттенком истерики, Сов лихорадочно-торопливо перевернулся на спину, лишь бы поскорее выпутаться из-под тела. На лицо ему тут же упал атласный чёрный галстук. Закрыть голову локтями не выйдет — как Союз почувствовал позже, их тоже прижали. Омега начинал что-то подозревать, хотя в любом случае ему было страшно за свою жизнь.       Он на мгновение зажмурился в предвкушении худшего.       Перед собой он увидел следующее: над ним, чуть запыхавшись, нависал мужчина в чёрном пальто, кожаных перчатках, чётко отбрасывающих блики на складках. Острое, гранитное лицо оставалось застывшим, он не повёл даже бровью. Широкая грудь тяжело вздымалась вместе с плечами, прогонявшая воздух по сухому горлу. Чёрная фуражка с лакированным козырьком спадала на лоб, сбивая кроваво-чёрные пряди на глаза.       Но самым жутким СССР показался взгляд — на него изучающе уставилась пара холодных голубых глаз, что буравили душу, обнажали перед собой и смотрели точно в самую суть, не спрашивая разрешения. Неизвестный слабо прищурился, будто бы пытаясь оценить угрозу. В глаза сразу бросились рассыпчатые, почти чёрные, как мак, веснушки. Мужчина с неподдельной скурпулёзностью изучал каждую чёрточку его лица, а Союзу было просто стыдно. Он отвернулся в сторону, лишь бы не смотреть в глаза.       Пугающие черты лица не исчезли, когда социалист всё-таки пригляделся, фокусируя взгляд на альфе. Он громко ахнул, почти вскрикнул, увидев ряд заточенных зубов в сантиметрах от себя.       Проходимец отпрянул и тяжело вздохнул, закатив глаза. Одно мгновение — и когтистая рука тут же пережала социалисту рот. От увиденных когтей Сов ошарашенно промычал ему в ладонь что-то невнятное.       — Не кричи. — раздражённо выдохнул он, и в голосе слышался чёткий приказ.       Пока СССР очаянно пытался вырваться, точно пару раз пихнув незнакомца локтями в грудь, его рецепторы учуяли что-то новое и одновременно пугающее. Сильно навязчивый, жуткий, горький запах табака, смешанный с терпким кофе, отнюдь не сулил пощады. Пахло и ощущалось совершенно одинаково — остро, резко и обещающе больно. Союз застыл, принюхиваясь, и внутри тут же всё опустело и покорилось. Это был по-настоящему опасный для него человек — альфа высшей категории. Над ним возвышался альфа, который не собирался уходить. От ужаса осознания социалист судорожно затрепыхался в когтистых лапах.       — Пусти, подонок! — протяжно взвыл он, заметавшись в паническом припадке, стоило «нападавшему» убрать руку со рта. Совет сильно пожалел, что в этот раз решил не брать с собой рассыпной перец. — «Кинуть бы ему что-то в глаза..»       Пелена боли затмевала всё перед глазами. Сознание помрачнело, мысли спутались в липкий ком. Мужчина выпускал феромоны из желёз на шее, дабы усмирить человека. Союз поёжился, накрывая лицо грязными руками, силой зажимая все дыхательные пути, пока тело ужасно сводило судорогами. Тем не менее, особый напор незнакомца всё-таки вынудил его замолчать и не шевелиться. Он послушно замер, пусть и хотелось убежать куда подальше и больше никогда не пересекаться с этим человеком. Грудь начала тяжело вздыматься. Задыхался.       — Слезь. Слезь.. — захрипел русский под тяжёлым телом, чувствовав у шеи сбитое раскалённое дыхание.       От такого напора у него медленно закатились глаза. Совет вяло приложил освободившуюся руку к горлу, пока его тело медленно становилось обмякшим и податливым, как у тряпичной куклы. Эффект асфиксии усиливал страх, который теперь заменял кислород в его крови, заставляющий волосы на локтях встать дыбом, а сердце — разрывать ударами грудь. Снизу послышался затяжной хрип. Воздуха в лёгких становилось всё меньше и меньше, от обморока его отделял короткий шаг.       Проходимец взглядывался пристально, сощурившись, и вмиг качнулся назад, только сейчас заметив чересчур пагубное влияние собственных феромонов, под которыми ломался омега. Он поднялся на локти в неком удивлении, вновь бросив на него скептический взгляд хирурга.       Неизвестный фыркнул, переставая источать угрозу. Встав на ноги и с глубоким вдохом потягивая спину, человек снова нагнулся к земле, бесцеремонно хватая СССР под мышки. Он на секуду обернулся назад, озираясь, но заметив, что пострадавший падает, не в силах стоять на ушибленных ногах дольше пары секунд, метнулся ближе и подхватил его за плечи. Своеобразные объятия темноволосого показались Совету достаточно странными, болезненными и душными.       В груди разливалось щемящее раздражение, глухая злоба на себя. Изначально он всё-таки был прав — не надо было идти на улицу. Не сегодня. Как чувствовал, что случится что-то плохое. Союз окончательно извёлся, без сил рухнув на скамью. Он посмотрел себе под ноги, рыская взглядом по рассыпанным вещам.       Социалист лихорадочно подбирал выпавшее из почтальонки, стремясь отсесть от мужчины как можно дальше, если не убежать вовсе. Тот, в свою очередь, не проявлял никакой инициативы, даже не смотрел в его сторону, как казалось русскому. Слепота на один глаз сыграла с ним достаточно злую шутку.       Неизвестный краем глаза рассматривал его, замечая, что ссадины на лице оказались куда глубже, чем он думал — омега ободрал кожу чуть ли не до мяса, а на ранах, больше похожих на рваные порезы, нежели на простые царапины, наворачивалась кровь по каплям. Мужчина видел, как содрогались губы находящегося рядом от попыток стерпеть боль. Союзу было откровенно страшно.       Он начал молча подступать ближе. Ему было просто нечего сказать. Ответом стал испуг — Совет, мешкаясь, отодвинулся на край.       — Не подходи ко мне. — боясь даже заглянуть в глаза, сказал социалист.       Резко и грубо схватив СССР за подбородок, он зажал ему рот. Русский пытался выпутаться, растормошить ушибленную ногу, чтобы отбиться от мужчины, что сейчас так яростно лез к нему. На его ноги сверху положили другую, более крупную, явно чтобы не дёргался. Союз зажмурился и положил руки поверх чужой, в надежде отпихнуть, начиная что-то обозлённо мычать.       — Ни звука. — глухо прохрипел альфа, явно уставший от его попыток высвободиться, и чуть помотал его за голову, в надежде заткнуть.       Свободной рукой держа марлю и бутыль перекиси водорода между фалангами, проходимец смочил лоскут бинта, прикладывая к ссадине. Ответная реакция не заставила себя долго ждать. Совет задёргался, невнятно что-то прошипев, а глаза тут же стали на мокром месте.       — Жжётся? — вскользь говорил «лечащий». — Терпи.       Социалисту оставалось лишь не шевелиться, молча стерпливая на себе воздействие перекиси. Он тихо всхлипнул без слёз.       В какой-то момент незнакомец остановился, видимо, пытаясь понять, чем заклеить рану. Ослабив хватку на подбородке омеги, из кармана чёрной сумки он достал медицинский скотч. Вновь крепко задержав чужую голову в когтистых руках, брюнет мастерски зафиксировал лоскут марли на скуле Союза. Русский молчал уже без принуждения.       — Руки вытяни. — скомандовал он, но видя долгие колебания ещё не отошедшего от всей ситуации Совета, сказал громче и строже. — Живо.       Уже вытянутые вперёд руки страдальца сильно тряслись, то ли от ушибов, то ли от боязни. Темноволосый закатал на них рукава чуть дальше запястий, начиная проворачивать до сгиба, осматривая кисти на наличие ран. Ссадин не оказалось нигде, кроме ладоней. Любимые перчатки СССР были немного подраны точно в местах царапин. Края рукавов были слегка испачканы в засохшей крови. Неизвестному было неловко задуматься о том, насколько у омеги тонкая кожа, раз даже от простого падения такая эластичная ткань разрывалась как по щелчку пальца.       Силой притянув к себе за запястья чужие руки, мужчина промыл раны под тихие сдавленные мычания, после разворачивая свежий кусок марли. Быстро заматывая ладонь мученика, неизвестный поправил локтём спавшую на глаза чёрную фуражку.       — Отцепись уже от меня. Иди, куда шёл! — от накопившейся злобы Союз вспыхнул быстрее спички. Но раздражение моментально пропало, стоило мужчине напротив встать и подойти ближе.       — Вот оно, как. — в его хмуром взгляде читалось что-то до безумия жуткое и опасное. Оппоненту стало страшнее, когда альфа подошёл почти вплотную, чуть наклонившись вперёд, — Ты должен благодарить меня за помощь, а что я получаю в итоге? Плевок? — неизвестный издевательски передразнил его тон, выгибая правую бровь. Голубые глаза словно загорелись чем-то тёмным, едким, удушающим и сбивающим с ног. Тень от козырька фуражки лишь усилила эффект.       — Нет, я не..? — даже не зная, что отвечать, русский, окончательно сбитый с толку, слегка дёрнулся, потеряв изначальный настрой.       — Как по-мужски. Умнейше. Потрясающе. Поклон в пол. — более утробно и хрипло продолжил немец, не теряя хватки. По слабой улыбке Союз понял, как сильно этому ублюдку льстит находиться в выигрыше и так искусно унижать его прямо сейчас. — Может уже хоть что-то предпримешь?       — ..Чего? — полностью обескураженный желчными речами, СССР смотрел на мужчину уже не со злобой, а так, как он обычно привык смотреть на людей — с животной тревогой.       — Может, не станешь пробивать дно и опускаться до скота, а просто поблагодаришь? Не приходило такое в голову? — незнакомец слабо похлопал омегу ладонью по щеке как бы в унизительном жесте, прищуриваясь, а потом уголки его сухих губ задрожали так, будто он сейчас рассмеётся, однако, тон по-прежнему оставался холодным, с ярким оттенком презрения и отвращения.       — Не трогай меня. — впиваясь ногтями мужчине под кожу, Совет ощетинился. Он никогда не позволял чужим касаться себя. Табу приобрело новую силу, стоило кошмару случиться.       — А то что? — рассмеялся сумасшедший, ответно впиваясь глубже. — Так боишься меня?       — Нет. — чувствуя мёртвую хватку на своём локте, Союз зашипел.       — Так а почему трясёшься, как псина на морозе? — дёрнув чужую руку на себя, а вместе с ним и тело, мужчина в фуражке оскалился.       Нервы СССР начали быстро сдавать.       — Хватит издеваться! Отстань от меня наконец! — не сдержав крика, он раскинул руки, вырываясь из хватки. — Спасибо, что уронил на острый грунт, зажал рот, перевязал раны и полил грязью. Спасибо! — отходя от неизвестного на пять шагов, омега выдержал дистанцию, продолжая огрызаться.       В этот раз прохожий не нашёл слов для колкого ответа. Он устало приземлился на лавку, раздражённо выдыхая.       Когда всё закончилось, они сидели молча. На одной скамье, да на разных концах. СССР потупил взгляд, мысленно взмолившись, чтобы незнакомец поскорее ушёл и оставил его в покое. Но когда прошло полчаса, а он по-прежнему сидел рядом, не шевельнувшись, Совет не выдержал. От компании альфы ему становилось всё хуже.       — Может, объясните всё? — отозвался русский, не отводя взгляда от пышных саженцев напротив их скамьи. Его всё ещё потряхивало от случившегося, в отличие от соседа на лавке, что сидел рядом с абсолютно невозмутимым видом, словно такое для него не в перво́й.       — Я упал. Что мне ещё объяснять? — гаркнул он, даже не поворачиваясь.       — С дерева, с неба упали? — едко процедил СССР, хмурившись.       — .. Запнулся. Об камень. Пнуть хотел. — чуть замешкавшись, неизвестный повременил с ответом, — Банальная случайность. — на последнем слове вся напыщенность мужчины как-то растерялась. Он неловко почесал затылок.       Услышав едва различимый смех со стороны Союза, он вздохнул с раздражением.       — Я сказал что-то смешное?       — В детстве не учили под ноги смотреть? — окончательно подавляя смех, Союз прищурился, не переставая улыбаться.       — Учили. — усмехается. — Но такого я как-то не предвидел.       Как только Союз расслабился, боль стала более реальной, ощутимой. Он чуть встревоженно опустил глаза на руку, что источала сукровицу. Режет. Фокус внимания сместился с потенциальной опасности для его жизни на временные трудности. Как оказалось потом, бинты были уже ослаблены и подавно пропитались кровью. Хотелось зашипеть.       Проходимец лишь сделал вздох с раздражением, даже когда настроение было уже давно поднято. Он закусил край растрепавшегося влажного бинта зубами, принимаясь накладывать новые повязки. Делал всё так старательно, кропотливо — Союзу даже не верилось, что кто-то, тем более чужой, ради него готов так попотеть.       — Умело перевязываешь. — тихо произнёс социалист, успокоившись и переведя дух. — Врач?       — Нейрохирург. Раньше санитаром был. — не поднимая взгляда на омегу, дополнил брюнет.       — Людей режешь? — Союз выдал нервный смешок.       — Нейро-хирург. — намеренно выделив два слога интонацией, повторился немец, — Играю на нервах. — и оскалившись, он продолжил перебинтовывать руку. — Мозг, позвоночник, ганглии, знаешь.       Поправляя бинт на левой руке, Союз слабо вскинул брови в неподдельном удивлении, не решаясь что-то говорить в присутствии сумасшедшего.       — А то. — вновь показывая острые зубы, Рейх хмыкнул.       Не решаясь что-то произнести вслух, Союз стыдливо почесал шею. Развить диалог был обязан хоть кто-то.       — А аптечку зачем с собой носишь?       — Дети резвые. Раньше, когда вместе гуляли, кто-нибудь обязательно да обдерёт коленку. Потом как-то в привычку вошло. — отводя уставший расслабленный взгляд куда-то в сторону, альфа слабо улыбнулся. — В этот раз забыл из сумки дома выложить. Наверное, не зря.       — Не зря. — чуть стушевался русский, проворачивая руку сначала влево, потом до упора вправо, дабы вдоволь налюбоваться свежей повязкой. — Красиво. Хорошо сидит.       — А как же? — в полной мере ощутив гордость за себя, он вальяжно поднял голову, претенциозно улыбаясь во весь рот. Его кривая улыбка, хищный оскал, от которого оголялись дёсна, в котором можно было сосчитать каждый клык, показалась Союзу жуткой и такой неестественной, но в то же время очень притятягательной.       — Правда, спасибо Вам. — как-то сконфуженно, но не менее искренне поблагодарил Союз.       Когда они практически одновременно поднялись со скамьи, хотя один всё-таки встал на ноги с усилием, чуть ли не хромая, Союз наконец-то увидел его в полный рост и даже чуть обомлел, осознавая, насколько «лекарь» может быть опасен попросту из-за своей комплекции тела. Он немного нервно сглотнул слюну.       — Рейх. Третий Рейх. — он вежливо протянул руку, улыбаясь уже мягче, без прежнего оскала. — Очень приятно.       — Союз. СССР. Совет. — он любезно и приветливо завершил рукопожатие. — Как удобнее Вам.       — Мне нравится Совет.       — Значит, так тому и быть. — социалист мягко улыбнулся. — А Вы, выходит, иностранец?       — Немец, прошу заметить. — поправив фуражку за козырёк, Рейх гордо поднял голову. — А разве так видно?       — Скорее слышно. Этот акцент я везде узнаю. — он аккуратно заправил свою прядь под шапку. — На русском Вы разговариваете подозрительно хорошо. Даже куда лучше наших, носителей языка.       — А куда деваться? За 10 лет жизни в России грех не выучить. Уже привык.       — Хотел бы и я знать Ваш язык. В моём институте он был почти лидирующим после английского, но ничего толком я так и не запомнил. — разглядывая ель, по которой носились белки, Союз ностальгически вздохнул.       — Я тебя натаскаю, так уж и быть. — утробно посмеялся Рейх, но потом обернулся и задумчиво посмотрел куда-то в сторону, так и не услышав ответа. — Не хочешь пойти в оранжерею?       — Не вопрос.

***

      Просторную оранжерею заполнял тёплый, почти золотистый свет заходящего солнца, рассыпающийся в тонкие лучи от гранёного стекла крыши и стен. Здесь было тепло, влажно и тем не менее комфортно. Десятки самых разных тропических и садовых культур. Зелёный сад поглощал в себя, наполнял воздух душистыми, цветочными и травяными ароматами, от которых в груди почему-то моментально становилось просторнее, дышать становилось легче. Над головой покачивались свисающие тигровые орхидеи, вдалеке виднелись разросшиеся корни цитрусовых и монстеры. Почти каждая балка была оплетена девичьим виноградом, с углов наклонялись сплетённые ветви эвкалипта. За порогом свободно раскиданы широкие листья алоказии. А под ногами скрипели половицы — тропы между вьющимися кустарниками и побегами бостонского папоротника были такими узкими, что приходилось идти с втянутой грудью, дабы ничего не задеть и не запутаться.       Рейх замедлил ход, остановившись у отдельного дощечного стеллажа, выделенного специально под аккуратные миниатюры тропической флоры. Союз остановился следом, замечая, как новоиспечённый знакомый с неподдельным интересом рассматривал витрину.       — Вам так нравятся суккуленты? — проводя пальцем по глянцевому листу олеандра, Совет в спокойной манере подошёл ближе.       — Что-то в этом есть. — Рейх обошёл стеллаж, присматриваясь к колючим теням на грунте. — Я бы взял себе эти, но у меня не так много времени, чтобы за ними ухаживать. — он обвёл пальцем участок полки с алоэ, округлыми кактусами и хавортией.       — А я бы взял её, наверное. — русский кивнул на нидерланское каланхое, краем глаза рассматривая крохотные соцветия. — Здесь слишком много зелени, которую я бы хотел забрать домой.       Немец довольно хмыкнул, почёсывая когтём редкую щетину на подбородке.       — Полагаю, у тебя есть время их поливать. Ты ботаник? Коллекционер?       — Секретарь. Нет у меня времени. — осадил его социалист, томно вздыхая. Он отошёл от витрины, ступая дальше по тропе.       — Тогда странно. У таких личная жизнь ключом должна бить. — тут же догнав его, Рейх усмехнулся и пожал плечами.       — А Вы попробуйте за троих работать.       — Слушай, почему ты всё время обращаешься ко мне на «Вы»? Я же не настолько стар. — улыбка с лица нациста пропала, сменившись, скорее, на удивление, нежели на злобу. Он обошёл его, вставая впереди и заставив остановиться.       — И сколько же вам.. Тебе? — Союз послушно застыл и неловко отвёл взгляд в сторону, сглотнув слюну.       — 37. А тебе, я так понимаю, 19? — небрежно закинув локоть русскому на плечо, словно на подставку, Рейх ухмыльнулся.       — 28. Не угадали. — моментально сбрасывая с себя чужую руку, СССР выдохнул уже раздражённо, разворачиваясь к тропе и прибавляя ход.       Пару секунд ариец стоял в ступоре. Никак не ожидал, что ему ответят именно так — смело и желчно. Перед ним словно поставили зеркало. Он тряхнул головой и, замечая, что Союз давным-давно ушёл к завороту, поспешил догнать его.

«Что-то в этом есть»

      Союз устремил шаг в соседнее помещение громоздкой оранжереи, замерев перед ажурной клеткой с изящными, переливающимися под светом прутьями. Голосистые, крохотные, лимонные и белые канарейки прыгали по жёрдочкам, иногда цепляясь лапками за прутья просторной клетки. Красиво, успокаивающе. Веяло воспоминаниями о когда-то потерянном спокойствии. Омега мягко улыбнулся им.       Он внезапно вспомнил, что дети отпросились в оранжерею только ради того, чтобы посмотреть на птиц. По давним предыдущим походам сюда они чётко запомнили, что только в оранжерее есть певчие канарейки, сизые голуби и крохотные мальки в одном из аквариумов специально для кувшинок и речного мха. Дети их очень любили, особенно дочка.       Невольно осёкся и заметил, что в парнике подозрительно тихо — они с Рейхом были здесь совсем одни. Но где же дети? Ушли в соседний корпус, значит. Союзу по-прежнему было страшно оставаться с ним наедине — этого явно тронувшегося умом немца он видел впервые, даже знать не хотел о его подноготной, да и после такого эмоционального знакомства впечатление осталось.. более чем яркое.       — Ну, Совет, удивил так удивил. — резко произнёс Рейх ему в висок, от чего социалист крупно вздрогнул, разворачиваясь к нему. Тревога не обманула, — Никогда со мной такого не было, чтобы человек с «Ты» на «Вы» переходил. — так же спокойно продолжал альфа.       — Не знаю, почему так. Из уважения, наверное. — намеренно подняв бровь, явно намекая на хамство «лекаря», процедил Союз.       — Да ладно тебе, мы ведь уже знакомы. К чему эти формальности?       — Забудь..-те. — сварливо махнув рукой, Союз направился к выходу из парника. Снова сам по себе.       Рядом с Рейхом было, почему-то, куда страшнее обычного. Голову СССР мгновенно заполнили тревожные мысли — хотелось скрыться, спрятаться, убежать прочь. Союз попробовал отогнать эти мысли от себя, постаравшись переключить своё внимание на кожистые листья дикого плюща. Он осторожно проводил по ним ранеными пальцами, приложив все усилия, чтобы унять дрожь в руках. В такие нечастые вылазки из дома, в конце-то концов, нужно и себя порадовать.       — Куда ты всё время убегаешь? — в очередной раз внезапно и резко прохрипел нацист ему в затылок, цепко хватаясь за чужой локоть будто в попытке остановить.       В этот раз СССР был слишком погружён в себя, поэтому испугался уже по-настоящему. Он глухо вскрикнул, отскочив в сторону, стоило ему прочувствовать всю остроту чужих когтей на своей руке.       — Никогда не подходи ко мне так со спины! И не подкрадывайся. Иначе меня скоро удар хватит..       — Не драматизируй, я ведь не нарочно. Сердце у тебя, я уверен, крепкое.       — Говори за себя, но я серьёзно. Ещё хоть одной такой выходкой ты точно сведёшь меня в могилу. — демонстративно кладя руку на грудь, Совет недовольно покачал головой.       Рейх на это лишь сипло рассмеялся, оголяя белые клыки. Смеялся так устрашающе-обаятельно, но абсолютно беззлобно. Всё недовольство русского улетучилось вместе с порывом сквозняка со стороны выхода, к которому они почти пришли. Свет потускнел. В саду зажгли рыжие фонари.       — Уже вечер, что ли? — как-то растерянно спросил СССР больше у себя, нежели у арийца, так и застыв на выходе из оранжереи.       — Кажется. — ответил Рейх куда спокойнее, выглядывая из-за спины. — Метро скоро закроется.       — Да уж.. Нужно бежать, иначе домой не попаду. — Совет сделал вдох полной грудью с явным облегчением и уже хотел прощаться, в надежде навсегда забыть и эту нелепую встречу, и этого странного немца.       — Дай мне пару секунд и.. свой номер, пожалуйста. — закатывая рукав своего чёрного пальто, Рейх игриво улыбнулся.       — Номер.. а зачем? — с искренним недоумением спрашивал русский, на что мужчина лишь тяжело вздохнул, потирая веки.       Ариец вытащил из барсетки гелевую ручку, бесцеремонно хватая Совета за перебинтованную кисть, на что тот лишь зло шикнул. Он старательно выводил на потрёпанной марле свой собственный, семизначный номер, вычерчивая каждую цифру. Социалисту оставалось лишь покорно стоять, не шевеля рукой.       — Я не уйду, пока не дашь номер. — вкрадчиво и лукаво сказал Рейх, расплываясь в широком оскале. — Будь умным мальчиком, не зли меня.       — «Маньяк полоумный.» — тут же врезалось русскому в голову. Очень похоже на правду.       Союз пребывал в ступоре лишь пару мгновений, видимо пытаясь смириться с тем, что от него просто так больше не отвяжутся и будут пытать до последнего. Омега был не в силах отказать, конечно, поэтому нехотя взял у мужчины ручку, самолично закатывая рукав его пальто и наскоро выписывая символы.       — Огромное человеческое спасибо. Я обязательно тебе позвоню. — спуская рукав уже более расслабленно, Рейх издал хриплый смешок и потрепал СССР по макушке чёрной ушанки в надменной манере. — До встречи, Союз.       — До встречи. — русский, не успевая поправить шапку, не сразу понял, насколько крепко ему жмут руку. Пожимали до боли в запястьях – Союз поёжился. Как только он опомнился, Рейха уже нигде не было, сколько бы он не всматривался в тусклую темноту сада.       Социалист, заходя в самый дальний корпус оранжереи в поисках детей, усмехнулся сам себе, полностью уверенный в том, что этот нахал, немец, забудет его через пару часов и больше никогда не позвонит.

«До встречи.»