Заживёт

      СССР толкнул дверь плечом и устало ввалился в тёмную квартиру, пропустив вперёд детей прежде, чем войдёт сам. Дверь громко захлопнулась, с хрустом загорелась лампочка в прихожей, мерцая, и он наконец-то вздохнул с облегчением. Не было сил даже переставлять ноги.       — Папа, а это больно? — застенчиво спросил Россия, разглядывая пластырь, в то время как другие пары глаз охотно выедали взглядом свежие бинты.       — Ничего особо страшного. Идите, мойте руки. — отмахнулся Совет.       Дети молча снимали куртки, встревоженно переглядываясь, но вопросов больше не задавали. Они слишком хорошо знали, когда отец не в духе.       Союз неспешно развязывал пояс пальто. Он искренне устал слушать их вопросы о порезах и ярко выделяющемся на его лице белом пластыре, что отлично контрастировал с чёрной, чуть потрёпанной повязкой на правом глазу. Про Рейха говорить не особо хотелось — рискованно для семьи русских пускать в неё кого-то ещё, даже в рамках простого обыденного разговора. Откуда же знать, насколько сильный вред их семье принесёт очередной человек?       Рейх. Третий.. Рейх. Какая же беда, всё-таки, в очередной раз свалилась ему на голову. Угораздило же именно на него нарваться.       — «Приставучий, нахальный, жуткий. Ещё и альфа. Знал бы, что придётся с такими контактировать — вообще бы из дома не вышел.» — прокручивал Сов у себя в голове, снимая пальто с плеч, моментально учуяв горький табак и кофе. Пахло им, так жгуче, терпко и до скрежета зубов знакомо, что ему захотелось сдать всю одежду в химчистку, лишь бы никогда больше про это не вспоминать. В ворот пальто запах Рейха въелся особенно сильно. В нём резко вскипело желание тут же бросить пальто в стирку, простирать долго и тщательно, до скрипа ткани. Он ещё какое-то время держал одежду за шиворот, молча разглядывая, принюхиваясь, и, всё-таки сдавшись, снова повесил пальто в шкаф.       Он сильно жалел, что позволил немцу взять свой номер. Теперь он его везде достанет, если сильно постарается. С другой стороны, был ли у Союза выбор? Нет. Были ли силы дать отпор? Нет. Рейх куда сильнее, крупнее, выше и напористее. Против него просто так не попрёшься. Такому дорогу переходить — себе дороже.       — «Ещё рот мне затыкал. Да как так вообще можно себя вести? Подонок.» — расшнуровывая изношенные, но столь приятные глазу берцы, Союз раздражённо вздыхал, вспоминая почти прошедший день. Его до дрожи пробирал стыд. — «Альфы.. Вечно считают, что им всё дозволено.»       Социалист в моменте осторожно притронулся к пластырю на подбородке, словно ощупывая. Всё ещё саднит. Больно.       Омега чётко для себя решил, что не хотел и не захочет иметь ничего общего с Рейхом. Тем более, совсем не жаловал иностранных гостей. Обычный самодовольный проходимец. С ним вряд ли получится быть даже простыми приятелями. Верно.       Через полчаса Совет уже тщательно вглядывался в ослабленный бинт на предплечье, переписывая номер немца себе в блокнот.       — Зараза.. — СССР искренне не понимал, не мог ответить самому себе, зачем он это делает, зачем так старательно выводит сейчас каждую цифру. Он попытался мысленно себя оправдать. — «На всякий случай.»

***

      Русский зашёл в ванную комнату в предвкушении спокойного вечера на кухне, с чаем и овсяным печеньем, за чтением свежих новостных журналов или очередной книги, в тепле и покое. Без чужих холодных глаз, без лишних разговоров, без непрошеного внимания. Чуть ли не каждый день проходил в мечтах именно о такой обстановке. От людских силуэтов подавно замылился глаз. Ему слишком не хватало этого островка безопасности.       Лёгкая бежевая рубашка медленно сползла с плеч, когда дверь ванной комнаты с тихим скрипом заперлась изнутри. Союз снял ушанку, от чего пышная копна вишнёвых волос тут же расправилась из-под шапки. Он дёрнул рукой, желая сбросить с локтей рубашку. Одно неловкое движение, и бинт зацепился за ткань, раздирая рану. Омега вмиг проморгался, замечая, как по руке побежала тёплая кровь. Русский тихо прошипел, закусив губу от пульсирующей боли. Лицо перекосилось, а сам он сложился пополам, прилично сгорбившись. Тело затрясло. Рана снова была открыта.       Совет аккуратно промыл сочащуюся рану, с трудом подавляя дрожь, и распрямился, посмотрев в потускневшее зеркало — растрёпанные, тёмно-вишнёвые, волнистые волосы, которых не касался гребень ещё с того момента, как русский вышел на улицу, заметные подглазины, ослабшие бинты на локтях, свисавшие с них хвостами, и старые, пухлые, бежевые рубцы от шрамов везде, докуда дотягивались когда-то руки дьявола. Тело пестрело белыми повязками. Союз вновь провёл пальцем по краю пластыря — тот уже отклеивается. Был наклеен впопыхах и словно небрежно, с несколькими заломами. Из-под марли выглядывали разводы бурой запёкшейся крови.       Единственное, о чём СССР сейчас пожалел, так это о том, что решил опустить взгляд на самые явные раны. На ладонях и запястьях к старым шрамам от ожогов, будто восковым, добавились свежие, розовые и ещё не зажившие, покрытые кровавой коркой по краям. Его руки помнили всё, каждый новый слой особых, до ужаса противных меток, получать которые Союз искренне ненавидел.       Социалиста затрясло. Он невольно бросил взгляд на открытый порез, из которого пару минут назад сочилась кровь цвета свежего разреза — чересчур яркая, алая, словно и вовсе неправильная. Он прекрасно помнил этот цвет из прошлого. Его было так много, что Союз уже и сам начал от него рефлекторно шарахаться.       Он с трудом держался, чтобы не разбить зеркало и не напугать детей.       На руку упала первая горячая слеза, когда он решил снять с себя все бинты, чтобы не промочить их в душе. Очередной приступ воспоминаний, которого он так боялся, которого так усиленно избегал. Но это никогда не получалось провернуть в полной мере — Союза настигало это каждый раз, сколько бы он ни пытался от этого спастись. Омега вцепился в края треснутой раковины, плотно сцепив челюсти до скрежета зубов.       И было бы до лампочки на кошмар в жизни, если бы он точно был уверен в том, что помощь обязательно придёт. Но она не приходила никогда и ниоткуда.       Союз прекрасно запомнил тот день, когда пролилась его первая кровь. И, к большому сожалению, вспомнил его снова.       Томно заканчивался рабочий вечер пятницы. СССР, в этот раз вернувшийся с работы чуть позже обычного, запер дверь в прихожей на ключ. 1994 год, их медленно, но верно сокращали, с работой было тяжело. Супруг сидел на кухне за столом, кажется, немного не в настроении. Такое происходило часто, и Совет попросту привык, что его муж был зачастую чем-то раздражён. Черта характера такая, наверное. Русский всегда склонялся к этому варианту, с полной уверенностью отсекая все другие. Ведь его любят, искренне и чисто, и это самое главное. Любят же, да?       Снимая пуховик с плеч, он в тёплых носках прошёл на кухню, замечая за столом мужа.       — Здравствуй, милый Витя. — почти пропел СССР, тут же подходя к плите, и открыл створку газа. Он в расслабленной манере поставил чайник на огонь. — Тяжёлый сегодня день. Завалили бумагами, прямо-таки цунами.       На плите стояла кастрюля рассольника, которым омега не успел насладиться с утра, в раковине покоилась пустая чашка для кофе, которое так и не было допито, ведь молодая супружеская пара с самого начала совместной жизни решила уйти в работу с головой, совершенно забывая про важность сытости. День был самым обычным и непримечательным, чем и грел душу каждый раз, когда Союз возвращался в квартиру.       Но Виктор почему-то на его приветствие промолчал. Даже бровью не повёл. Союз сразу точно приметил это, но спрашивать ничего лишнего не решился.       — Тебе налить чай? — осторожно оборачиваясь на супруга, он всё-таки решил разговорить его немного иначе.       — Налей.       Сегодня его настроение было на удивление хуже обычного. Брови нахмурены, взгляд подозрительно тяжёлый, а корпус тела замер статуей. Что-то не так. После свиста чайника социалист бросил в кружку пакетик с заваркой, заливая её дымящимся кипятком сверху. Он поставил кружку перед чужим лицом, присаживаясь за стол следом.       — Как прошёл день?       — Я тебе на работу звонил часа четыре назад. Трубку никто не взял.       — Вить, я же говорил, что сегодня отчёт.       — Ну да, отчёт. — он усмехнулся несколько невесело. — Ты ещё мне изменять начнёшь.       — Но я же объяснял, что..       — Захлопнись.       Внутри всё похолодело от щемящего чувства стыда за то, чего он не совершал. Тем не менее, подозревают его так, будто за его спиной и правда была целая история похождений по мужчинам. Омега прилично занервничал, такие слова сильно обижали.       — Да что с тобой такое? Случилось что? — не выдерживая напряжения на узкой кухне, Союз постарался сменить тему, выбирая новый тон разговора, и сделал упор конкретно на чужие чувства. Но были ли они вообще у мужа — навечно открытый вопрос.       — Нет, не случилось. Всё, как и всегда. — вид был откровенно скучающим и недовольным.       — Ну, я же чувствую, что это не так. — Совет хотел было подняться и достать из верхнего шкафчика сухое печенье, дабы обстановка стала более располагающей, но что-то будто назло не дало ему сделать это нормально.       Он нечаянно задел локтём чашку, столкнув её со стола. Стекло разлетелось вдребезги, а кипяток горячей лужей расползся брызгами по полу, продолжив испускать ветви пара. Виктор впервые за полчаса пошевелился, стремительно подняв голову, и исподлобья выжигал русского глазами, которые, казалось, лишь сейчас до отказа наполнились жгучей злобой, ненавистью и липким отвращением. Под пристальным взглядом СССР тут же прочувствовал это, и где-то внутри всё сжалось до размера теннисного мяча. Тело пробрала слабая дрожь от смеси стыда и возрастающей тревоги.       — Прости, ради бога. Я сейчас всё уберу. — как-то растерянно произнёс омега, уже опускавшийся к полу за осколками.       Он не успел даже проморгаться, как Виктор моментально вскочил со стула, грубо и резко пнув супруга в бок, роняя тело на битое стекло. Острые крупицы вонзились глубоко под кожу, заставляя Совета болезненно вскрикнуть. Полностью окоченеть заставил не страх, не разлитый чай, а то, что он видел мужа в таком состоянии впервые. Когда вся агрессия и ненависть, почему-то, были направлены именно на него, а Союз даже не понимал, за что. Он больше не узнавал в этом человеке своего супруга, не мог смотреть ему в глаза иначе, с прежним спокойствием и ощущением чего-то стабильного. Внутри медленно что-то обрывалось.       — Уберёшь. Голыми руками это убирать будешь. — тяжёлой рукой надавливая русскому на шею, он почти ткнул его лицом в осколки, но СССР вовремя вывернулся.       Он моментально учуял тяжёлый запах жжёного бревна и металлической стружки, стоило Виктору обнаружить, что Союз не подчинялся его нездоровому порыву нанести вред. Феромоны альфы били из шеи ключом вязкого и грубого запаха. Сов застыл в ужасе, полностью теряя остатки самосознания. Это был первый человек, который так яростно душил его волю таким путём. Совет опасливо поднял голову, разглядывая лицо, казалось, когда-то родного человека, сердобольного мужа, которого он теперь просто не мог узнать. В глазах Виктора не было ничего, что хоть как-то напоминало бы о его прежней человечности — ни злости, ни презрения, только холодная уверенность в том, что так и должно быть. И в этот момент русский понял, что не знает этого человека.       Он даже не успел опомниться, как любящий супруг замахнулся на него побитой чашкой, специально взяв её в руку так, чтобы острые края смотрели именно на омегу. Союз по-прежнему пытался извиняться, вымаливать прощение, но Виктор был непреклонен. Удар пришёлся прямо по лицу. Сколотый край стакана в момент рассёк губу и край скулы.       Влажные глаза окончательно затмила пелена слёз и тихого ужаса. СССР ярко почувствовал боль, от которой заныли зубы, а рот наполнился тёплой кровью. Алая струя побежала по подбородку, скатываясь вниз по шее. Порез оказался глубже, чем ожидалось изначально, но мужчине это, кажется, лишь больше понравилось.       С трудом разгибая ободранные колени, пробитые острым песком осколков, Союз выбежал из кухни в слезах и крови. Обида и потрясение разливались по телу нарастающими волнами, отдаваясь разъедающей болью куда-то с виски. Крепкий удар по лицу разбитой кружкой окончательно выбил социалиста из равновесия, заставив его полностью потерять ориентиры и здравое восприятие происходящего. Рассудок больше не мог искать оправдания и воспринимать это, как простую случайность.       Союз даже не знал, у кого искать помощи. После росписи он уехал из родного Петербурга, окончательно потеряв связь с семьёй. Виктор давил, уговаривал с напором, чтобы они остались в Москве. Омега поддавался, не понимая, к чему это на самом деле приведёт. Они поселились в старой полупустой брежневке, где за ветхими стенами никто не услышит и крика, на окраине города.       — «На первое время очень даже хорошо.» — вспоминая свои слова в день заселения, Совету хотелось себя ударить. Знал бы, в какой ад он попадёт после того, как это произнесёт — уехал бы в тот же момент, не оглядываясь.       Он выбежал из квартиры пулей, захлопывая дверь. Из горла вырвался первый полноценный всхлип — у русского медленно сдавали нервы. Не имея представления, к кому обращаться за помощью, СССР начал по пальцам пересчитывать всех соседей, с которыми он последнее время налаживал связи или хотя бы просто пересекался. Первой на ум, почему-то, пришла знакомая из 52 квартиры, которая жила на 3 этажа выше. Союз в страхе метнулся наверх, каждый раз спотыкаясь о побитые ступени, пачкая пыльный бетон густой кровью. Он бежал за своей последней надеждой, врезаясь пальцами в ржавые перила, лишь с одной мыслью — Виктор его убьёт.       Омега забарабанил в дверь кулаками, иногда долго и настойчиво вдавливая кнопку звонка дрожащими пальцами. Он замер в ожидании, когда в подъезде, пропахшим дешёвым табаком и кислыми тряпками, о стены эхом ударялись грохот тяжёлых капель крови и дыхание, сбившееся ещё на всхлипах. Когда через тонкие стены он услышал тяжёлые, шаркающие, приближающиеся шаги, в груди закопошилось что-то трепетное. Пробудилась надежда на помощь, на защиту.       Женщина неторопливо открыла дверь, раздражённо вздыхая — растрёпанная, в цветочном неглаженом халате, с морщинистым лицом и красными от недосыпа глазами. Соседка оказалась женщиной лет сорока́, сварливой, хозяйственной, вечно уставшей, но не слишком злой. Она располнела после третьих родов и теперь носила бесформенные халаты, совсем не заботясь о фасоне. Женщина была одной из тех, кто жил бытом, кухней, стиркой и вечным недовольством — и собой, и мужем, и всей своей жизнью в принципе.       Она бросила на Союза взгляд еле-различимого отвращения, закатывая глаза от усталости, совсем не удивляясь его измазанному в крови и слезах лицу, красным пятнам на рубашке, будто это было чем-то до ужаса обыденным и привычным. У русского задрожала кровоточащая губа.       — Пожалуйста, простите, что я так поздно. Мне нужна помощь. Помогите мне. — внутри что-то кольнуло, когда СССР наблюдал совершенно невозмутимую физиономию. Женщина даже не повела бровью. — Муж. Он.. он меня убьёт! Мне нельзя сейчас возвращаться. Мне некуда пойти. Пожалуйста, можно хотя бы я останусь у вас..? Или.. в полицию позвоню.       — У меня дети спят, мне лишний шум не нужен. — с долей раздражения в голосе произнесла соседка. Ей было так плевать, что она даже не считала нужным скрывать свою явную брезгливость.       — Я тихо. Я буду сидеть на лестнице, только дайте.. — Совет даже не знал, что именно просить. Домашний телефон? Бинты? Ночлег? Или чтобы его просто не оставляли одного?       Женщина промолчала, вытирая мокрые руки о фартук. Она тяжело вздохнула, начиная закрывать дверь.       — Не надо нас в это впутывать, вы сами разобраться не можете, что ли? Иди в другой подъезд.       — Пожалуйста.. — слово вырвалось у Союза практически шёпотом, когда дверь громко захлопнулась перед его лицом. Залязгал замок и два поворота ключа.       Социалист так и остался стоять перед закрытой дверью в кожаной обивке, в темноте лестничной клетки. Он исподлобья глядел на облупившуюся краску, на мятые бычки в стыках ступеней, на грязный пол, на собственные трясущиеся руки, перепачканные его же кровью, и быстро пришел к осознанию чего-то страшного.

Другой жизни не будет. Помощи не будет. Спасения нет.

      Остаток ночи Совет просидел на последнем этаже, не смыкая глаз, облокачиваясь на пыльную лестницу на чердак. Идти обратно в квартиру было слишком страшно, но выбора у него, как такового, не оказалось. Кошмар ситуации подпитывало то, что наступила суббота. Выходной означал лишь то, что супруг из квартиры сегодня точно не выйдет. Деваться некуда. Абсолютно опустошенный, запуганный, он вернулся домой, где Виктор избил его уже по-настоящему. Он долго не мог оправиться от произошедшего, но запомнил этот день навсегда.       Союз опомнился, когда уже стоял под струями горячей воды в душе. Единственный здоровый глаз покраснел от слёз. Он не понимал, какими грехами всё это заслужил. Почему именно он? Почему именно так? И во всём винил себя.       СССР до сих пор жалел, что тогда не подумал дважды. Он до сих пор помнил, какие сквозные порезы на нём оставляли осколкам бутылок. Раны были такими глубокими, что зачастую приходилось накладывать швы. Но он не уходил, надеясь, что однажды всё образуется, пока у него не отняли фантомную свободу выбора окончательно. Союз очень жалел, что всегда поддавался лишь своему страху и беспочвенным надеждам. Хотелось поскорее остепениться и быть как все? Хотелось. Хотелось нарастить броню для взрослой жизни, сотканную из боли и бытового опыта, чтобы точно никого не бояться? Вероятно. Но не такими жертвами. Не такой ценой.       За раздражением крылся ужас. Союз не хотел это понимать, но, взглянув на опухшие порезы ещё раз, убедился в собственной установке — любой альфа, даже такой галантный, обходительный и статный, как Рейх, обязательно нанесёт ему непоправимый вред.       Горячая вода успокоила нервы, но не успокоила раны, которые под струями кипятка запульсировали болью лишь с новой силой. СССР перекосило от режущих ощущений. Насухо вытеревшись полотенцем, он вышел из душевой, заматываясь в махровый халат.       Торопливо стирая с лица остатки слёз, Союз случайно задел порез на подбородке рукавом халата. Опять. Шикнув, он со скрипом отворил дверь ванной, устало и нервно озираясь. В квартире, на удивление, подозрительно тихо — отдыхают, значит. Дети были насыщены сегодняшней прогулкой, поэтому уснули даже быстрее обычного.       Социалист ещё раз посмотрел в зеркало, досконально проверяя, насколько сильно у него покраснели глаза. Он завязывал чёрную повязку на правом веке, свободной рукой копошась в шкафчике над раковиной в поиске свежих бинтов. Родные снова будут спрашивать утром. Дети, дети..       Он никогда не хотел этих детей.       Каждый день постепенно узнавать в них черты того, кто выбил из тебя всё живое несколько лет назад. Каждый раз чувствовать от самых близких лиц сильнейшее отторжение. Совет чётко видел в детях его черты. Ситуация стала хуже, когда они начали подрастать. Что там лицо, тело и волосы? У них даже взгляд был одинаковым.       Лишь Россия был похож именно на него.       СССР намеренно не сохранял семейные фото, на которых был изображён деспот, ведь любая материальная мелочь, хоть каплю напоминающая о жизни с ним, тотчас выводила из колеи.       Русский и сам не понял, что боязнью опять столкнуться с давнишним кошмаром сделал хуже лишь себе. Воспалённое сознание будто назло искажало целостный образ. Особенно лицо, которое Союз так усердно пытался забыть все эти годы. Оно приобрело достаточно жуткие черты, как специально, чтобы являться ему во снах лишь чаще.       Перекапывая комод с рубашками, русский неожиданно для себя обнаружил, что одно семейное фото всё-таки осталось — сильно полегчало, стоило Совету заметить, что часть помятой фотографии была оторвана вместе изображением лица мужа на нём. Тем не менее, от его силуэта в груди остался гадкий осадок, заживо выедающий потроха.       Под сложенными втрое брюками он увидел в ящике потёртое свидетельство о расторжении брака 1999 года. Совет развёлся с мужем сразу же, когда того посадили на пожизненное. Этот документ омега, почему-то, до сих пор хранил в комоде, как очередное напоминание себе, что он смог, что у него получилось вырваться на волю. Но последствия кошмара преследовали его до сих пор, и от мнимой свободы легче отнюдь не становилось. Да что там говорить, 4 живых напоминания ежедневно ходили за ним хвостиком, смотрели ему в глаза, разговаривали с ним и выпрашивали эти жалкие крупицы отцовской любви. Союз помнил, как тягостно им приходилось, когда они ещё не съехали из той проклятой брежневки. Детям, в отличие от русского, доставалось в разы меньше, но легче от этого не никому не было.       Он вышел на кухню, включив ящик на минимальную громкость. Когда чайник был поставлен на плиту, омега вернулся в спальню, шаркая тапками, уже совершенно забыв, зачем. В глаза тут же бросились документы, которые он мысленно пообещал себе заполнить ещё с утра. Союз раздражённо фыркнул.       Иной раз русский ругал себя, что пошёл работать именно в офис. Чем дольше он сидел на работе за бумагами, тем чаще к нему приходили мысли, что он зря получал образование экономиста. По идее — просто секретарь, ставка ожидалась не такая большая. Многие говорили из отдела, что должность престижная, такой надо гордиться, что рабочие места расхватывают ещё горячими. И не обманули. Работа Союза заключалась в простых отчётах, подготовке документов, расписании и приёме клиентов — иначе говоря, не прытко. Он был обычным клерком, что разбирался в этой нескончаемой бюрократии. Затем поднялся до младшего менеджера, и объём работы увеличился. Столько ненужной бумажной волокиты, что текст иной раз двоился в глазах, когда Совет приходил на работу, не удосужившись нормально отоспаться.       Сначала его хотели уволить — на стажировке он учился очень медленно, часто тормозил, не мог выучить тот объём информации, что пригодилась бы ему в работе. Но выгнать так и не решились — молодой отец всё-таки, с детьми, на что-то жить и питаться надо; да и сам он не шибко откормленный на вид — кости торчали из-под рабочей рубашки как копья, а руки были такими венистыми и тонкими, что коллеги порой сильно кривились от их болезненного вида. Потом Совет и сам поднялся в глазах начальства, а после даже стал чуть ли не его главной составляющей. И тогда он начал приносить очень большие доходы в семью. Это радовало, и у СССР наконец-то появилось ощущение, что он пахал не зря.       Тем не менее, у повышения Союза была и другая сторона. На него скидывали практически всю самую муторную и сложную работу, запрягали настолько, насколько позволял его рабочий график. Каждый видел, что Совет был готов работать много ради семьи, и каждый охотно этим пользовался.       От одного только вида рабочей бумаги уже начинало подташнивать.       Он презренно, устало обвёл взглядом хаотично разложенные на столе документы и уже чётко для себя решил, что сегодня ими заниматься не будет.       Кофе на столе уже вовсю дымился, не торопясь остывать. Телевизор с маленькой хрустальной вазой, стоявшей сверху, впервые исправно показывал передачи, без лишнего шума и помех. Новые повязки на ранах приятно прилегали к коже. Совет начал успокаиваться, пока не обернулся назад, вглядываясь в пустой тёмный коридор, пытаясь отыскать глазами знакомый силуэт. Затылок вмиг обожгло холодным потом. Омега наскоро запер дверь изнутри, проворачивая защёлку 2 раза. Он всё ещё иногда мерещится Союзу в проёмах двери.