Заживёт

      Союз варил кофе, всё еще пребывая в сладкой неге. Он до сих пор не верил в то, что всё взаправду. Не мог поверить, что это реальность. Любовь существует. Рейх его любит, просто обожает. Так приятно было чувствовать и понимать это.       Русский случайно обжёгся, ведь снова погрузился в раздумия о том, что всё ли происходило на самом деле. Тело невольно расслаблялось, и тыльная сторона ладони коснулась горячей кофеварки. Совет, пронзительно шикнув, рефлекторно одёрнул её, и только потом понял, как сильно болит ожог.       Держа руку под струёй ледяной воды, омега старался вспомнить, где лежал крем и пластыри, а потом его талию нежно обняли чужие руки. Рейх нахально улыбается, продолжая тискать Совета в объятиях. В такие моменты они не могли ни о чём думать, всё тревоги отступали на последний план. Были только они и их приятное тепло. Но рука продолжала болезненно пульсировать.       — Что такое, обжёгся? Как жалко. — рывком выключая воду и разворачивая Союза к себе лицом, нацист с невозмутимым видом взял повреждённую руку в свою и начал кротко и легко целовать её. От горячих губ по телу раскатились противные мурашки.       — Мне больно. — социалист смотрел на Рейха умоляюще, немного жмурясь от лёгкого покалывания, расползающегося по телу волнами боли.       — Я знаю, нужно просто найти мазь и бинты. Пойдём. — Рейх ухмыльнулся, обняв Совета за талию, ведя его к шкафу с аптечкой. Он улыбался, хотя внутри прилично занервничал, что ожог мог быть серьёзным. А кофе уже успело остыть.

***

      Они говорили и говорили, не переставая, хотя время уже давно перевалило за полночь. Было так хорошо, что сонливость надолго покинула обоих. Рейх встал с постели, на которой они целовались и нежились последние пару часов.       — Не уходи. — едва проговорил СССР, когда услышал скрип кровати. — Не оставляй меня одного.       — Я и не собирался. — ласково хрипел немец, медленно наклоняясь и целуя Совета чуть ниже виска, — Я детям уже сказал, что на ночном дежурстве остался. Всё хорошо. — бархатное, почти невесомое поглаживание по голове, успокаивающий жест, который действительно сработал.       Русский тепло заулыбался, начиная смущённо пыхтеть, когда Рейх лёг обратно к нему в постель, тесно зажимая его между стеной и своим корпусом. Руки арийца скользнули немного ниже, продолжая тискать и мять в меру мягкие бока Союза. Рейх просто любил и наслаждался. Когти быстро проезжались по тазовым костям, рёбрам и лопаткам, от чего невольно щекотали социалиста. Он жмурился и тихо смеялся, умоляя прекратить. Рейх лишь сильнее прижал его к себе, целуя в шею. Альфа даже не осознавал, насколько сильно его любил. Но когда смотрел на него сейчас, такого счастливого и смущённого, то сразу всё понимал. СССР уснул, чувствуя приятное тепло и.. невероятную безопасность.

***

      То, что казалось вечностью, закончилось вчера. Новый день ощущался совершенно по-другому — никакой тревоги и усталости, лишь тихое счастье и покой. Солнце било лучами в окно, попадая на лицо и плечи. Союз привык вставать рано даже в выходные. Было нелегко выползти из крепких объятий немца, что до сих пор мирно спал, явно чувствуя себя лучше, когда прижимал социалиста к груди. Было непривычно, но очень приятно. Утро было немного прохладным. Совет сразу же ушёл в ванную, запираясь, на бегу надевая длинные домашние штаны и лёгкую рубашку. Он поправил повязку на глазу, разглядывая себя в зеркале. Ему повезло, что вчера в спальне было темно, и Рейх не видел его тела в короткой одежде. Наверное, всё моментально испортилось бы. Лишь от мысли об этом сильно болела голова и начинало тошнить. Социалист томно вздохнул, поправляя рукава рубашки, и тихо ушёл на кухню. Как-никак, а закончить вчерашнюю варку кофе надо было.       Жизнь будто началась заново. За окном цвело лето. В спальне мирно сопел его любимый немец. От осознания своего счастья хотелось рыдать. Его действительно любят. Его любят. Румянец приятно обжигал щёки, Совет медленно потянулся к лицу забинтованной рукой. Омега чувствовал, что должен был смертельно обрадовать Рейха этим утром. Нужно было приготовить что-то новое и вкусное.       Но на ум ничего не приходило, кроме картофельных клёцок с мясом и выпечки. СССР томился у столешницы в раздумьях, раскручивая ножом и вилкой в руках. В нём проснулась самая сильная в мире забота. Живот уже сводило от голода, но он твёрдо решил, что в первую очередь утолит голод немца и только потом свой.       Горячее знакомое дыхание на шее, от чего тело моментально пробирает крупная дрожь. Союз почти плавится. Лязг железного ножа, упавшего на стол, разре́зал тишину.       — Люблю тебя, но странною любовью. Не победит её рассудок мой.. Ни слава, купленная кровью, ни полный гордого доверия покой. — почти пропевая это вслух, Рейх тихо подошёл к Совету сзади, опираясь руками о столешницу.       — Про свою любовь к Лермонтову ты мне раньше не рассказывал. — он тихо усмехается, всё-таки поворачиваясь к немцу передом. — Доброе утро.       — Доброе. Как-то рано ты проснулся. — беззлобно ухмыляясь, Рейх почти поднимает его на руки, от чего Совет рвано выдыхает.       — Привык уже. Есть будешь? — спросил Союз, бережно погладив затылок немца.       — А как же. — нацист ласково лижет его за щекой, усаживая на стол.       — Могу приготовить вафли с мёдом, ну, или.. картошку. — почесав шею, русский по-прежнему не знал, что приготовить им обоим на утро. — У меня остались печенья к чаю, овощи. И мясо.       — Мясо.. Я бы мяса поел. — Рейх отвёл взгляд в сторону, начиная грезить о желаемом приёме пищи. Жареное мясо он очень любил, — Сочного и такого жилистого, с кровью. — он почти облизывался, а потом Союз понял, что со зверским аппетитом смотрят именно на него. Ариец оттянул ворот рубашки и прижался к его плечу, начиная водить языком вдоль ключицы, явно намереваясь вонзить клыки под тонкую кожу русского.       Он легко коснулся кончиками передних зубов мягкой кожи, выбирая область для укуса. СССР замер в предвкушении. Было немного страшно, но приятнейший трепет перекрывал абсолютно всё.       — Только меня не съешь, — блаженно вздохнув, социалист нервно посмеялся. — пожалуйста.       — Ну, я подумаю. — немец задрал голову, после чего резко впился в плечо Союза.       Совет тихо проскулил, пытаясь закрыть свежие царапины от зубов рукой, но Рейх среагировал слишком быстро, чтобы омега успел что-то предпринять – руки теперь силой заведены за спину. Нацист утопал в наслаждении, стоило ему услышать тихие вздохи, хриплый скулёж и почувствовать дрожь чужого тела. Он не стал вонзаться слишком глубоко. Грубые покусывания со временем превратились в игривые, мешающиеся с поцелуями в одну кашу. Рейх с головой погрузился в процесс, и запястья русского медленно выпустили из хватки. СССР прикрыл глаза, наслаждаясь своеобразными милостями. Пульс участился, было немного жарко, по телу растекалась приятная смесь терпимой боли и удовольствия.       Когда игривость иссякла у обоих, они устало положили головы друг другу на плечи. Было тяжело дышать, они тихо смеялись, начиная шептаться о том, чтобы в следующий раз повторить это снова.       — Скоро полдень, а мы так и не поели. — аккуратно слезая со стола, прощупывая пол ступнями, Союз раздвинул маленькие шторы на окне.       — Наверное, ты забыл. — показывая большим пальцем на тикающие старые часы над обеденным столом, Рейх ухмыльнулся. — Только 9 утра. Мы всё успеем.       Совету оставалось лишь согласиться и кивнуть. Он снова взял нож в руки, раскручивая его между фалангами, и подошёл к столешнице, вновь задумываясь. Социалист чересчур резко и быстро вертел им, и Рейх ради собственной безопасности тут же решил отойти к соседней стене.       — Мясо, говоришь.. — произнёс Союз скорее себе, чем Рейху. — Я придумаю что-нибудь.       — Только с ножом больно не играйся. — кладя ладонь на тупой край лезвия, нацист плавно опустил руку с острием к столу.       — Я всегда так делаю, когда думаю. — разворачиваясь к немцу с улыбкой, он, наконец-то, оставил нож в покое, — И вообще, ты меня сильно отвлёк. Так что уходи, не мешай. — Союз в шутку пожурил его, слабо пихая в спину, дабы выгнать с кухни.       — Перестань, твоя шея умоляла о моём внимании. — сказав это более утробно, Рейх погладил его по выступающей сонной артерии, чувствуя ритм пульса кончиками пальцев. — К тому же, я видел, как сильно тебе это всё нравится.       — Даже если так, и что с того..? — накрывая чужую ладонь своей, Союз как бы просил оставить её у себя на шее, едва не умолял. Щёки погорячели. Он со стыдом признавал, как ему это льстит. — Тебе надо было поспать, а не приходить ко мне. И так вчера поздно легли.       — Мне не трудно, к чему эти заморочки? Если попросишь – проснусь в любое время. Я же люблю тебя, ты знаешь. — широкая ладонь проехалась по спине, останавливаясь где-то на пояснице. Рейх хищно прищурился.       — Абсолютно взаимно. — аккуратный и робкий поцелуй в щёку, после которого Союз бросил на мужчину хитрый взгляд, говорящий о том, чтобы тот не подлизывался. — А теперь позволь расправиться с пищей. Я приготовлю тебе что-нибудь с мясом, как ты любишь. А ты не подсматривай.       Немец в конце концов соизволил удалиться, не забыв влажно поцеловать Совета в искусанные губы перед уходом. Ближайшие полтора часа он сидел в спальне и слушал звяканье железа, шорох фольги и хруст спелых овощей.       СССР доставал из духовки запечённую курицу на широкой противени, по краям которой красовались картофелины в свином беконе, посыпанные приправой сверху. Пар от горячей еды выкатился в лицо, от чего русский сразу поспешил отвернуть голову и крепче взять края протвени тканевой прихваткой.       Один только запах заставлял пускать слюни и дышать полной грудью, дабы насладиться ароматом столь желанной еды. Союз, как его учили в семье, красиво сервировал стол, аккуратно разложил свежий красный перец с листами пекинской капусты по краям сочной курятины, на отдельную тарелку положил дымящийся картофель. Всё было почти готово, осталось лишь питьё и столовые приборы. Совет решил сделать чай и кофе сразу же, а что пить — они выберут немного позже.       Когда Рейх-таки пришёл на зов Совета и, собственно, запах еды, то чуть ли не набросился на полные разных вкусностей тарелки, благо, русский вовремя остановил его, предложив перед трапезой выпить немного зелёного чая с тёплыми сырниками. Конечно, общество, да и в прочем, знающие люди неустанно твердили, что мясо на завтрак — нежелательно, мол, тяжёлая и неполезная пища, но кто они такие, чтобы выбирать еду для этой пары, особенно в их первое совместное утро?

***

      — Это.. Это потрясающе! — довольствуясь пищей, ликовал ариец с набитым ртом, а потом на него шикнули.       — Тс, ешь молча, а то подавишься. — он приставил указательный палец к чужим влажным губам и тепло улыбнулся.       Социалисту было откровенно приятно наблюдать его неподдельную и чистую радость, наслаждение. Сам он ел очень медленно — голова была занята тем, чтобы угодить возлюбленному. И у русского это более чем получилось, судя по довольному виду Рейха и его мычанию, когда тот пережёвывал курицу, закусывая её свежими овощами. Еда таяла во рту. Нацисту было так хорошо, что он вот-вот набросился бы на омегу, чтобы расцеловать в знак благодарности, жаль только, сильный голод не позволял.       — Сказал бы сразу, что прячешь дома звезду Мишлен. — облизывая уголки губ острым кончиком языка, Рейх отпил из чашки. Он явно был очень доволен.       СССР над этим лишь смущённо посмеялся.       — Лучше бы молчал. — пряча лицо в во́роте рубашки, омега продолжал тихо хохотать, не в силах подавить смущение, — Приятно это слышать, правда.. Спасибо тебе. — приставив ладонь к щеке, он отвернулся в сторону.       — Ты себя недооцениваешь, Со́ва. — русский тут же сжался, наблюдая, как после этих слов Рейх встал из-за стола и потянулся к нему, перегибаясь через стол.       На момент привиделось, что нацист по-прежнему был голоден. Рейх зацеловал всё его лицо, уже не зная, как ещё ему продемонстрировать любовь и благодарность. Союз, малость излохмаченный, ошеломлённо смотрел на немца. Последний же лукаво хохотал, во всю разглядывая помятого Совета.       — Это не смешно.. — вытирая губы и лоб рукавом, русский пытался выглядеть строго, однако потом тоже оставил попытки сдержать смех. День начинался замечательно.       — Да.. Было бы каждое утро таким, как это.. — ариец мечтательно вздохнул, любуясь Советом, что, тепло улыбаясь, ныне помогал ему убрать тарелки со стола. — Я был бы счастлив.       — Это можно устроить, мой хороший.       — Разумеется, и я даже знаю, как. — расплываясь в грёзах, Рейх осторожно поставил последнюю тарелку в раковину. — Не хочешь пару недель пожить у меня?       — А.. А точно никто не будет против?       — Спрашиваешь? В моём доме тебе рады всегда. — он приобнял русского за талию, ведя в зал. — Заодно сообщим, что теперь мы одна семья. Представляешь, как дети обрадуются?       — Наверное. — вздыхая то ли с облегчением, то ли с оттенком тревоги, Союз слабо улыбнулся.       — Пойдём ко мне? Прямо сейчас, настаиваю. — усаживая его к себе на колени, нацист снова и снова прикасался к нему, одной рукой гладя по спине, а другой – пробегаясь по грудкам. Союз лишь закатывал глаза и беззвучно глотал воздух, наслаждаясь таким сокровенным и интимным моментом. Лёгкое удушье совсем не давало внятно ответить ему.       — Как скажешь, только мне нужно постирать вещи. Потом к тебе пойдём.       Союз за один присест достал из корзины приличную гору белья и одежды, что нуждалась в стирке. Пока русский сортировал вещи по цветам, Рейх сидел рядом и помогал складывать нужное в барабан стиральной машины. Совет наскоро проверял карманы брюк и кофт, дабы случайно не постирать что-нибудь ещё. В руки попало медно-коричневое пальто, в котором ещё вчера социалист собирался встретить немца на улице, да так и не сложилось. Он прошерстил карманы, надеясь нащупать что-то похожее на кошелёк или деньги. Кроме пары свёрнутых билетов с трамвая и нескольких десячков внутри больше ничего не нашлось. Но втрое сложенная бумажка, что была прижата к внутренней стороне кармана, внезапно выпала из него, стоило русскому вытащить руку. Сначала он не обратил внимания, но потом неожиданно вспомнил, что это такое. Письмо с лёгким шорохом прокатилось по кафелю, останавливаясь у колен Рейха, что сидел напротив, на что тот заинтересованно наклонился к предмету. Затылок и щёки вмиг опалило от стыда вперемешку со страхом.       — Стой, не трогай. — с трудом выдавливая из себя спокойствие, омега с трясущимися руками резко метнулся к бумажке. Судорожно выхватив письмо, Совет понял, что совершил фатальную ошибку, подогрев интерес арийца своим поведением донельзя. Он резко отполз к куче белья, болезненно ударяясь затылком об угол стиральной машины. Глухо застонав от боли, русский потёр место удара и съёжился. Болело сильно. СССР невольно смял записку в кулаке, позже надеясь разорвать на куски или вовсе где-нибудь сжечь. Рейх наблюдал за этим, не понимая, что предпринять и как на это реагировать. Но интерес к содержимому письма, всё-таки, по-прежнему у него остался. Пользуясь ослабленным положением Союза, он силой разжал его кулак и вытащил помятый свёрток, вовсе не обращая внимания на протестующее мычание и просьбы не открывать письмо.       — Нет, пожалуйста, не читай! — почти взмолился Совет, начиная ползти к Рейху сквозь пульсирующую боль, в надежде предотвратить очередной конфликт.       Немец слабо, но предупреждающе надавил рукой ему на грудь, не позволяя мешать чтению. Совет медленно сдался, когда заметил, что взгляд арийца уже во всю бегал по строчкам развёрнутой записки. Не было агрессии или злобы, но была быстрая, непрекращающаяся смена эмоций. Брови что поднимались, то хмурились. Губы то сжимались, то возвращались в расслабленное состояние. Рейх зажмурился, прочитав последнюю строчку, а потом с его стороны послышался хриплый хохот.       — Как же по-разному мы всё воспринимаем.. — стараясь унять смешок, Рейх накрыл губы ладонью, — Ты не перестаёшь меня удивлять, Со́ва.       — Это не смешно. — сев на колени в закрытой позе, складывая руки на груди, Союз прикрыл глаза, когда Рейх погладил его по голове. Было слишком неудобно и стыдно от того факта, что альфа вскрыл эту тайну, пусть изначально она и предназначалась именно ему.       — Да, я знаю, извини. Я просто немного в шоке, самую малость. — аккуратно складывая записку вчетверо, немец положил её рядом, а сам потянулся за социалистом.       Он пригрел его к груди, оглаживая место ушиба где-то на затылке.       — Ты действительно всё это время думал, что это было лишь притворство?       — .. Да. — Союз выдержал долгую паузу, формулируя ответ. Он стыдливо опустил голову к коленям. — Я считал, что тебе плевать, что ты с первого дня знакомства воспринимал меня лишь как дополнение к себе, как жилетку, как расходник, но не как личность. А когда всё стало серьёзно, я напрягся. Я понимал, что всё могло обернуться ужасно. Видел, каким холодным ты стал и подумал, что оказался прав изначально. — русский прятал лицо в чужой шее от стыда.       — Видимо, твои мысли и вправду как кроличья нора. — свободной рукой Рейх выбирал режим стирки, пока другой прижимал омегу к груди. Они продолжали мирно сидеть на кафеле рядом с ванной, — Когда ты перестал ходить на встречи, отвечать на звонки, когда начал избегать меня. Как думаешь, как я чувствовал себя? Я пытался всё изменить, конечно, сам не без греха, помнил о своих ошибках, думал, что в прошлом дело, но когда ты пропал со всех радаров, ничего не объяснив, то даже у меня руки опустились. Понимаешь, о чём я?       Совет неуверенно закивал.       — Ты должен помнить, что я никогда и ничего не делаю просто так. Я бы не стал касаться тебя, обнимать, целовать руки, если бы ненавидел. Ненависть, злоба, пользование.. Как тебе вообще могло такое в голову прийти? — ариец проговаривал объяснения строгим тоном, и в какой-то момент возмущение брало верх. — Я не держу в окружении людей, которые мне противны, тем более не подпускаю их к себе так близко, как тебя. Надеюсь, я понятно говорю?       — Да. — снова кивнул русский, не показывая лица.       — Я ничего никогда не делаю просто так, повторяюсь, и у меня нет манеры разыгрывать театр и строить из себя кого-то, притворяться. Я реально не понимаю, почему я был настолько противен и чужд тебе, когда всё, казалось бы, налаживалось.       И в этот момент уже Союз смирил немца строгим и холодным взглядом, посмотрев на него, как на умалишённого, от чего тот моментально замолк.       — У меня появились чувства, поэтому мне и стало страшно. Тогда мне казалось, что ты лишь пользуешься, и моё частое присутствие и долгое нахождение рядом тебе досаждают, но ты не уходил лишь из жалости. Я видел твою раздражительность и усталость, и думал, что дело во мне. — наматывая локон на палец, Совет повернулся к нему всем корпусом. — Я не хотел, чтобы тебе было плохо, даже если бы это означало, что меня не будет рядом. Мне было страшно тебя отпускать, но сближаться было ещё страшнее. Я был убеждён, что тебе оно не надо. Я не хотел повторять свои ошибки. Боялся, что однажды ты просто опрокинешь и выбросишь меня..? Как пыльную разбитую вазу.       — Но теперь ты осознаёшь, что с этой прелестной вазы я продолжу сдувать пылинки и беречь от падений, не так ли? Тебе впредь не нужно бояться. — поводив языком по щеке социалиста, Рейх невольно сменил холодный тон на мягкий, замечая, как Союз не переставал таять в его ковких объятиях. — Всё прошедшее уже не важно. Мы вместе, это главное. Нужно учиться доверять тем, кто тебя любит, только и всего.       — Да.. С какой-то стороны, даже рад, что всё так обернулось. — оставляя поцелуй на щеке, СССР тепло улыбнулся ему, — Я рад, что ты рядом, и что ты.. Любишь. Меня. Любишь же, да?       Нацист тут же показал зубы, после чего впился в плечо через ткань рубашки. От такого русский невольно вскрикнул, желая отпрянуть, чего сделать ему, очевидно, не позволили.       — Думаю, ответ более чем понятен. — прерываясь на зализывание ранок от зубов, ариец проговорил это с причмокиванием.       — Да. Просто так непривычно говорить это вслух и понимать, что это правда, а не очередной наплыв грёз, понимаешь? — утыкаясь лбом в шею немца, произнёс Совет, иногда тихо вздыхая от движений влажного языка у себя на плече.       — Разумеется. Но скоро мы привыкнем к этому, я обещаю. — нарочно шурша письмом и засовывая его в карман брюк, Рейх ехидно оскалился.       — Так, отдай! — резко потянувшись руками к карманам немца, воскликнул СССР. Ариец, за счёт ловкости и хорошей реакции, с громким смехом тут же заломал ему руки и скрутил его, надавливая на спину, стоило им обоим вскочить на ноги.       Социалист шикнул, украдкой глядя на Рейха через плечо и пряча улыбку в вороте рубашки:       — Бесстыжий. Мало того, что записку мою стащил, ещё и издевается.       — Ты всё равно хотел отдать её мне. А я беру то, что принадлежит мне. Или я не прав? — подхватывая СССР на руки, Рейх унёс его в спальню, останавливаясь у большого шкафа с одеждой.       — Прав, прав. Но это всё равно несправедливо. — изворачиваясь на руках нациста как змея, Сов запыхтел.       — Мне нечего прятать, в отличие от некоторых. — прижимаясь к чужой щеке своей с широким оскалом, нацист прислонил его к себе, затем неуверенно поставив на ноги, будто не решаясь выпускать из рук, — Хочешь покажу свежий альбом? Там есть ты. — последнее Рейх говорил куда тише, дабы разогреть интерес русского.       В ответ Союз лишь стушевался и постарался выдержать дистанцию. Больно уж стыдно стало.       — Он как раз у меня дома. И всё, мы в расчёте, всё равноценно. Ничего сложного.       — Уговорил. Только сначала твоим обо всём расскажем, а потом альбом посмотрим. — неторопливо подходя к шкафу, СССР отворил дверцы, начиная копаться внутри в поисках любимой рубашки.       — Разумеется. — усаживаясь на кровать сзади, Рейх хмыкнул. — Герман утром звонил, говорит, очень соскучился, ждёт нас дома. Так что.. поспешим.       — Приятно слышать. — смущённо хихикнул русский, не оборачиваясь, — Я почти всё. — спрятавшись за приоткрытой широкой дверцей шкафа, Союз накинул рубашку поверх майки и наскоро застегнул ремень на брюках. Предусмотрел абсолютно всё даже здесь.       Наконец захлопнув шкаф, Совет повернулся к нацисту передом, безмолвно сообщая о том, что они могут идти. Рейх, не спеша, поднялся, вышагивая в сторону омеги. Бережно положив руки на талию, немец вновь нежно поцеловал его.       — Теперь всё будет хорошо. Верь мне. — оглаживая загривок русского двумя пальцами, ласково прошептал ариец. От животного страха у Союза подкосились ноги, а сам он застыл, испуганно уставившись куда-то вниз. Тело прошибла дрожь, пока СССР обливался холодным по́том от спазмов памяти.