Наш мир запылает цветом осени

      Первый год возле постели Мегги, мне казалось я в дурном сне, особенно первые месяцы, мое новое тело так сильно тяготило. Все-таки мои замашки ангела не ушли сразу. Я с трудом выполнял даже работу санитара. Очень неуклюжим был и рассеянным, работа не сложная, но она меня вымотала. После уборки и помощи тяжёлым пациентам, падал без чувств. Сильно похудел, забывал есть вовремя, это тоже было новым. Радость приносили только выходные, я мог проводить их с любимым человеком. Доктор Эван очень хорошо отнёсся к нам, и часто разговаривал, поддерживал в особо тяжёлые дни. Проходило время, я привыкал, а моя любовь была в глубоком сне. Иногда этот сон был тяжелее смерти. Когда человека нет ты можешь смириться, но её состояние было слишком тяжёлым. Раны от операции зажили, кости срослись, но сознание не вернулось. Было чувство, что кто-то выключил её душу как лампу. Мне осталось только ждать.       Одним таким зимним вечером я зашёл в душевую искупаться после смены, и увидел то, что не должен был. Эван был полуодет, ужасно злой, он колотил по стене кулаком, пока не разбил руку. Потом он разрыдался, я никогда не видел его в таком страшном состоянии. Он не отдавал отчёт в своих действиях. Мое сердце постепенно открылось для нашей дружбы, старался понять его, считал очень сильным человеком. Это было ошибочно, он был человеком, с их душой и эмоциями, для меня тоже новыми.       Поначалу я немного растерялся, но потом подошёл к Эвану и взял за руку, его трясло, как в лихорадке. Помог ему встать с пола, он съехал по стене и сейчас сидел. По руке из ранок на костяшках капала кровь. У меня в кармане рабочей одежды всегда была перекись и вата. В приемной часто бывали дети с царапинами и ушибами, я помогал остановить кровь или промыть ранки, чтобы дождаться помощи врача, если было более серьёзное повреждение. Но доврачебную помощь можно было оказать. Я помог Эвану, обработал руку. Он ещё не успокоился, потом помог ему одеть рубашку и, накинув на плечи халат, помог ему дойти до кабинета. Он не стал мне пока ничего говорить, но я чувствовал, что дело серьёзное. Решил подождать его объяснения ситуации. Через несколько минут он справился с эмоциями и начал сбивчиво рассказывать. Его дочь, подросток, собрала вещи и уехала к матери. Мать Эллы, Холли, была певицей, очень ветреной особой, она ездила с группой по стране, общалась с непонятными людьми. Когда-то, когда они были молоды, Эван быстро женился на очень красивой девочке из старшей школы, она училась в консерватории и была не из бедной семьи, но очень избалованной. Сам он был из семьи стоматолога и врача акушера, у них была частная практика, но жили просто, без лоска, как говорится. Холли была слишком яркой, она хотела всего и сразу. Родители поженили их, и на этом радостно оставили в большом городе, перечисляя деньги на учёбу. Первые три года все было хорошо, учеба и семейные хлопоты. Потом Холли забеременела, и пришлось взять перерыв в учебе. Старались, как могли, но этого было мало. Когда Холли родила, то поначалу любила дочь. Но спустя два года их спокойной жизни явился один её друг и пригласил петь в группу. Она уехала, хлопнув дверью и больше не вернулась, через год прислала документы на развод. Эван отправил дочь к родителям. Был скандал, но он выдержал. Отец организовал ему стажировку в лучшей больнице Бостона, потом еще год в Европе по обмену. Дочь росла у них, и это стало главным камнем в их отношениях в будущем. Даже спустя годы Элла хотела жить с Холли. Та радовалась, что у неё взрослая дочь, которую не надо растить. Тем более девочка сильно ненавидела мачеху, ведь она была инвалидом. Отношения были тяжёлыми. Эван сильно любил дочь, но и жена была для него тем человеком, который бы необходим. Когда не стало Даны, он совсем упал духом. И только дочь и работа остались.        Но сегодня он остался совсем один. Сил просто не было идти домой. Я почувствовал его одинокое сердце. Поэтому сел рядом и по наитию, просто приобнял за ещё подрагивающие от нервного срыва плечи. Не знаю как это вышло, но он обнял меня в ответ. Так мы и сидели, он чувствовал мою поддержку, а я его тёплое тело. Потом я понял, что он выпил успокоительное, сидел и просто молчал.       — Сет, я мало что о тебе знаю, но за последнее время ты стал мне другом. Я всегда считал себя человеком, которому мало были нужны такие вещи, как дружба. Линда и Мегги были единственными, кто поддержал мои отношения с Даной. В записке, оставленной дочерью, было написано, что это она поменяла лекарство в шприце специально. Она хотела, чтобы Дана умерла. — речь Эвана, путалась, он явно был под действием лекарства.       — Я никчемный человек… Я всех потерял… — он уже шептал.       Уложив его на разложенный диван и накрыв пледом, я ещё посидел немного с ним, он спал беспокойно, что-то бормотал во сне, его веки подрагивали. Для меня было откровением такое поведение, ранее я не догадывался о том, что люди так могут чувствовать. Я смотрел на мир как за стеклом. Смотреть, но не касаться не чувствовать, многое сейчас мне не понятно в людях. Наблюдать можно вечность, но жить — это другое.