В общаге тоже есть секреты

Тревога, как и противный холод, пронизывает до пят. Проходясь по каждому капилляру, затрагивая каждый сантиметр кожи, убийственный дуэт безрассудно гулял по всему телу. Каждое дуновение холодного ветра усиливало это неприятное ощущение: он пробирался под куртку, в рукава, очень неприветливо перебирал волосы. С ветром у людей, чаще всего, ассоциируются хорошие перемены. Но сейчас ветер будто безвозвратно уносил куда-то с собой частички души, былые радости и беззаботные дни, кружа с ними в прощальном, иногда грубом, вальсе. Осень слишком резко взяла погоду под свою опеку. Накрывая яркими листьями поверхности стеклянных луж, она внесла правки в жизнь каждого. Она читалась везде: в пейзажах за окном, какими бы они не были, в грустных и серых панельках, в тоскливых лучах уже не такого властвующего, как раньше, солнца, выглядывающего из-за серых туч. И в тех читались те же мотивы: они будто пели свою грустную оду каждому из живущих здесь, осторожно плывя по небу и повествуя её всем. Они формировали из себя новые и новые образы, только это были не волшебные киты и чарующие воздушные судна, а бесформенные серые куски, грядущие к своему забвению в бескрайних просторах неба. Брызги от проезжающих машин беспомощно рассеивались в воздухе, казалось бы, тоже от безысходности и мрака. А сами машины, в запчастях которых раньше можно было увидеть весёлые и смешные лица, сейчас тоже казались злыми и неприветливыми. Осень читалась и в людях. Почти по каждому можно было прочитать, как ему ненавистна эта гнетущая обстановка. Нет больше той искры в глазах: она придет к ним ещё раз только на Новый Год с запахом мандаринов, а потом снова раствориться в глухом зимнем лесу за окном и вернётся только весной. Разглядывая асфальт так, будто это самое красивое здесь, Рома не спеша шёл по тихой аллее. Наблюдая, как капли дождя медленно окрашивают всё в темные оттенки, он не намеревался поднять взгляд, будто этим сделает что-то необратимо плохое. Он вглядывался в каждый жёлтый листик, каждый блеск пролетающей мимо капли, вслушивался в каждый шелест листвы. Казалось, он пытался найти в этом то самое чувство, те самые ощущения, которые когда-то ему приносило это время года. Иногда он протягивал миниатюрную ладонь чтобы словить капли, а после этого безысходно переворачивал её, чтобы они скатились и упали на землю. Они оставляли за собой мокрые дорожки, будто дорожки неприятных воспоминаний и боли, которые порой мешают людям жить дальше. Только капли имеют возможность не возвращаться к истокам, а люди возвращаются и возвращаются, трогают, тщательно щупают старые беды и проблемы, сами себе выстраивая большую стену к беззаботному завтрашнему дню. Он смотрел на свои тонкие, изящные пальцы, будто убеждаясь, что с ними всё в порядке. Он всегда любил рассматривать руки: свои, чужие, будто ловил с этого какую-то маленькую эстетическую эйфорию. Знакомясь с новым человеком, он сразу обращал внимание на руки. Это настолько вошло в привычку, что он даже не замечал этого. Парню всегда нравилась осень. Рома был не из тех людей, кто убивался в депрессиях и упадках сил. Не из тех, кому она приносила только печаль и терзающее чувство пустоты внутри. Она хорошо гармонировала с его интровертной социальной батарейкой, гулять осенью ему было всегда безумно хорошо. Выходя на улицу и снова чувствуя эту прохладу, запах деревьев и сырости, он будто находил часть себя в природе. Все сырые осенние краски будто смешивались воедино, создавая совсем нового человека, одновременно дополняя и его. В каждом листике, каждой травинке, капли на ветке, он видел что-то хорошее. То, что другие вряд-ли могли увидеть. Этой сентиментальностью он и отличался от остальных. Но сейчас погода не приносила ему никакой радости. Он не чувствовал того, что ощущает обычно. Сейчас осень заиграла совсем другими красками — он поступил в университет. Парень каждый раз содрогался всем нутром, вспоминая, что ему нужно влиться в новую компанию, возможно даже терпеть насмешки или травлю. Он не впервые оказывался в новом коллективе, но почему-то именно этот казался ему самым страшным из всех. Рома повторял себе, что не раз знакомился, не раз оказывался в сложной ситуации с незнакомыми людьми, но лучше он этим не делал, а ещё больше нагонял тревогу и некий страх. Люди с возрастом становятся злее и суровее, особенно в наших реалиях… К некоторым вовсе та самая искра в глазах, уходящая осенью, не возвращается больше никогда. Представляя перед собой картину знакомства с одногруппниками, он представлял худшие исходы и сюжеты. В его голове вообще не было каких-то хороших перспектив. Понимая, что сегодня может случиться что-то плохое, он каждый раз оказывался на пороге к пелене слёз на глазах, поэтому пытался сразу отогнать эти мысли.

***

Подходя к общаге, Рома сразу обратил внимание на ее фасад, а именно ничем не отличающийся от обыкновенных хрущёвок. Ободранное и старое здание предстало перед ним во всей красе. Каждый кирпич здесь, каждая трещина, каждая надпись «хуй», или «Цой жив» на его стенах будто рассказывали ему свою долгую историю, ещё с того момента, как общежитие только построили. На ум пришло одно — как же много видели эти стены. Каждую ссору, примирение, нелегальную пьянку или открытие кальянной в чьей-то комнате, чей-то приезд, а и может чьё-то отчисление. Он снова подумал о том что, скорее всего, травли они видели столько же, сколько и перечисленного ранее, а после этого ощутил неприятный холодок на спине. Подойдя ещё ближе, он заметил из-за угла дым, а потом и выглядывающих оттуда в панике людей. «Точно, курилка…», — произнёс он себе под нос, будто давая понять, что всё хорошо. Такие компании он всегда пытался обходить стороной. Да любые компании, в принципе, он обходил стороной. Нет, он всё обходил стороной. Его взгляд застрял на ускользающем из тлеющего куска бумаги дыме. Казалось, в нём можно было прочитать проблему, уходящую вместе с ним в небытие. Рома не знал ответа наверняка, но примерно понимал, зачем люди курят. Это как загадать желание и привязать к шарику, а потом отпустить. На деле же ничего не происходит, если просто захотеть. Так и здесь: люди курят, только создавая иллюзию, что всё хорошо. Нет, Рома ни в коем случае их не осуждал, просто это действительно казалось странным. В этом-то он и чувствовал своё преимущество над курящими, хотя те всегда выглядели круче и умнее мелкого и худощавого паренька. Выдохнув и собравшись с мыслями, он закрыл глаза и ещё раз продумал план действий в некоторых ситуациях. Либо план отступления, как получится. Но только коснувшись дверной ручки, от руки по всему телу, как током, ударила неприятная дрожь, и он судорожно её отпустил. Сделав шаг назад, он ещё раз всё обдумал. И ещё раз. И ещё раз… Мысли крутились в голове как стадо баранов, которых пытается загнать обратно на ферму пёс. Они ударялись друг о друга, перемешивались, бегали с места на место, и это всё настолько хаотично, что он уже потерял связь с тем, чего боялся. В попытках его найти, перед глазами проносились картины взаимоотношений с его прошлыми одногруппниками и сожителями. А потом и ссадины, сбитые коленки, красные ладони и окровавленное лицо в зеркале… Махнув головой со стороны в сторону, он окончательно постарался обо всём забыть сейчас, и просто идти дальше по назначенному пути. Открыв дверь и удивившись своей спонтанной уверенности, он упёрся взглядом в бабку-консьержку, сидящую у входа, и тут же застыл. Понимая, что та ждёт от него каких-то действий, он снова начал нервно перебирать мысли в голове. Кое-как переставив ноги, чтобы подойти к ней ближе, после нескольких судорожных махинаций, которые произошли на рефлексах «покажите-заберите», он уже поднимался с ключом от комнаты на четвертый этаж, всё ещё недоумевая, что он сейчас сделал. В старом здании читалась неизвестность. Только сейчас Рома заметил, насколько здесь всё пропитано сыростью. Стандартный совковый ремонт разваливался на глазах, краска на стенах облезла и кучками лежала под стенами. Он посмотрел на ключ в руке и снова вздрогнул, будто тот только что поведал ему какую-то страшную тайну. Здание изнутри разрушало все рамки Ромкиных представлений о старых совковых общежитиях. Он понимал, что всё плохо, но чтобы настолько... Нет, его сознание напрочь отказывалось это принимать и понимать. Поднимаясь всё выше, он ловил себя на мысли, что боится сейчас увидеть какой-то труп за поворотом на этаж. Еле сообразив, что его комната находиться на третьем, после нескольких минут блуждания по лабиринтам боли и забвения, он неуверенно ступил на порог этажа. "Назад дорогие нет", – вырвалось из его холодных уст, точно сейчас ему придется сразиться с тысячей големов, сотканных из паутины людских жизненных мигреней. Рома сразу чувствовал все запахи – где сырость, где штукатурка, где освежитель воздуха. В момент отчётливо почувствовал едкие женские духи, видимо, кто-то прошел здесь совсем недавно. Исходя из всех ощущений и запахов, а также всего увиденного ранее, он уже рисовал себе общую картинку жизни здесь. Выводил черты характера будущих сожителей, повадки, может, привычки. Как здесь обстоят взаимоотношения друг с другом, какие чувства питают друг к другу обитатели этой убитой временем цитадели. На этаже сразу выделялись какие-то громкие звуки, исходящие от одной из комнат. Рома сразу сделал вывод, что со звукоизоляцией здесь явно очень плохо. Только пройдя мимо двери, от которой доносились звуки, он ужаснулся, потому что её номер совпадал с номером на ключе. Ещё пару секунд простояв в ступоре, он решился обернуться к ней. Такая же, как фасад здания: слабая, будто сейчас же слетит с петель; поцарапана, словно здесь проживало стадо диких рысей. Входить он не решился, а заместо этого начал вслушиваться в разговоры. К сожалению, его слух никак не мог распознать какие-то конкретные слова и членораздельную речь вовсе. Эти разговоры представляли из себя какое-то неразборчивое бормотание, но можно было выделить, что слышалось именно два голоса. Отголоски первого, спокойного и даже шелковистого, иногда могли превратить второй, явно резкий, грубый и не очень приятный, в интересное сочетание несочетаемого. Порой этот разговор прерывался кромешной тишиной, которую могли нарушить разве что незначительные звуки из соседних комнат. Прислушавшись ещё больше, Рома понял, что не всё так просто – эти двое явно чем-то заняты. Слышалось отчётливое кряхтение, и он не всегда понимал, кому из них оно принадлежит. Это чередовалось подозрительными шлепками или стуками, и он всё усерднее пытался понять, что же это могло быть. Можно было выделить явную ругань, судя по интонации обоих, но сразу же после этого голоса становились всё спокойнее и спокойнее, пока снова не возрастали в каком-то всеобщем оханью и стенанию. Парня начали просто терзать мысли о том, что же может там происходить. Они снова накапливались и накапливались, одним большим тревожным комом перекрывая кислород. Он так сильно себя накрутил, что решил тут же опровергнуть свои догадки. Он не понимал своих целей, не понимал, что его вообще так испугало в этом ситуации, но достав ключи, начал тихо открывать замок так, словно только что не бился в тревоге, и совсем не был на грани очередного припадка. Судорожно приоткрыв дверь и даже не открыв глаза, послышалось раздражительное: — Скажи, сколько можно тебя просить просто держать карниз ровно?