В общаге тоже есть секреты

— Лучше б твой батя письку ровно держал, когда тебя делал, недоёбок, — недовольно бормотал парень повыше, и видимо, постарше, но всё равно послушал второго. — Будь добр, держи свой рот закрытым. Если ты так хочешь поговорить на эту тему, то поверь, мне не составит проблем узнать даже ту марку презервативов, что в тот вечер порвался у твоих родителей, –раздраженно но сдержанно ответил второй парень, держа в руках шуруповёрт. Рома сразу сообразил, что тот нежный голос принадлежал именно ему. Но его одновременно смутило то, что он зашёл в комнату в такой странный и не очень приятный момент. — Че, батя прокурор? Или кто, чиновник? Все вы всемогущие благодаря своим родителям, сука, — продолжал первый. Он явно красил волосы, и, что самое интересное, было непонятно, то ли у него сильно отрасли корни, то ли он красился так специально. Пожалуй, Рома займётся этим вопросом на досуге. Как и всеми остальными, которые сейчас как гром средь бела дня возникают в его голове. — Прекрати. Мои родители и их работа тут ни при чем. Лучше бы посмотрел на то, как ты держишь карниз. Извини меня за оскорбление, но если учесть, что из нас двоих близорукий именно я, то по первому впечатлению и по тому, как ты держишь карниз, близоруким бы я назвал тебя, — сказал парень и поправил очки, что были схожи на те, которые носили и носят самые обычные математики-задроты. Но остальное в образ никак не вписывалось — даже черты лица, которые, казалось бы, ни при чем. — Адекватно я держу, умник! Близорукий, говоришь? Вот тебе и кажется, что я криво держу, — совсем взбесился первый но, стоит заметить, всё-таки изменил положение своих рук. Второй уже было хотел что-то ответить, но открыв рот он краем глаза заметил приоткрытую дверь. Сразу устремив туда взгляд, он начал вглядываться в щель, уже напрочь забыв о том, что хотел сказать. Рома же заметил это, начал заходить, сразу закрывая за собой дверь. До определенного момента он не поднимал взгляда, пока в нем не вспыхнула решимость. В его глазах четко читался страх, но в тоже время такая небывалая уверенность. А парень в очках, казалось бы, не переставал смотреть на Рому ни секунды. Осматривая каждую деталь не только на одежде, но и всматриваясь в лицо, он первым решил не только начать разговор, но и положить начало зрительному контакту. — Ты только заселился? — осторожно спросил тот, будто боясь вызвать какую-то резкую реакцию. Только полноценно вглядевшись в того, недавно прибывший понял, что с его глазами явно что-то не так. Слегка притормозив, он несмело ответил: — Я-я? А, да. Вернее сейчас буду. Я же не перепутал номер комнаты? — Спросил тот, протягивая ключи с номером. Парень отошёл от стены оставляя своего, как понял Рома, соседа держать карниз в одиночку. По пути оставив шуруповёрт на столе, он уже через мгновение стоял возле новоприбывшего парня. Посмотрев на номер на ключе, он положительно мотнул головой, после опять поправив очки. — Всё верно. Проходи в ту комнату, — юноша указал пальцем на одну из дверей, — располагайся на свободной кровати. Ромка явно растерялся, видимо не ожидал такого тёплого приёма, да ещё и настолько воспитанного сожителя. Он всячески бегал взглядом по нему, пытаясь не начать столкнуться взором, но его так манили глаза старшего, что он одновременно старался в них заглянуть. Переждав несколько секунд, парень, требовавший держать карниз равнее, задался одним вопросом, и не долго думая решил задать его незнакомцу. — Ты выглядишь испуганно. У тебя что-то случилось? Этот вопрос в голове Ромы прозвучал как какой-то смертный приговор, он будто был обречён на что-то ужасное. Невольно подняв взгляд, он вдруг понял, что это его шанс всмотреться в глаза собеседника. Из-за этого он долго не отвечал, сам был в лёгком недоумении, он не мог ничего произнести, все лицевые мышцы словно онемели. «Точно, гетерохромия…» — его будто осенило. И это же прозрение пробудило его от пленящего ступора. — А, да нет. Это. Сказали, что вы поможете мне. Ну там, типа… Покажете где жить буду, что и как, — к своему удивлению, он смог поднять глаза ещё раз, и решил снова всмотреться в чужие напротив. «И правда, гетерохромия… Я раньше и представить не мог, что такое возможно…» — делало всё новые и новые обороты в его голове. — Как ты мог видеть, — вновь послышался этот нежный и непринуждённый голос, — я пока занят. Сейчас мы закончим и я подойду к тебе, пройди в комнату пока, — после этих слов он обернулся, чтобы посмотреть как обстоят дела у парня с карнизом, и немного отошёл, чтобы дать Роме проход. Следом, когда тот пропал из поля видимости за дверьми комнаты, он вернулся к парню с кривой покраской и они, молча переглянувшись, вернулись к работе. Рома же был в лёгком недоумении. А что ему делать в этой комнате? Куда положить сумку? Где можно ходить, где нельзя? А перед глазами всё ещё этот чарующий взгляд: одна радужка нежно-голубая, как одинокий василёк в поле, а вторая сравнима с дорогим мрамором, что так сверкает под хрустальными дворцовыми лампами. В этих раздумьях, которые с головой погружали его в своей вязкой массе, он начал вяло рассматривать комнату. Всё здесь напоминало то, что он находился в старой всеми забытой общаге. Нет, не напоминало: оно тяжёлым грузом свалилось на него, словно специально не давая забыть о всех своих бедах и проблемах; заставляло помнить, что ты просто жалкое подобие человека, раз тебе не хватило денег на нормальное учебное учреждение или хотя бы съёмную квартиру; вынуждало признать превосходство высших людских чинов, которым дела до тебя нет. Стоя в этой комнате казалось, словно та сжималась, стены с грохотом съезжались к центру, а потолок падал, оставляя на полу старую штукатурку. В голове у Ромы прозвучало такое радостное: «Хорошо, что мы живём в России, а не в Америке!» — и, честно говоря, он готов был расплакаться прямо сейчас. Но он просто безразлично кивнул сам себе, продолжая выделять детали из этой столь грустной картины. Старые дешёвые обои на некоторых участках вовсе отсутствовали, рисунок на них уже давно выгорел и потерял какие-то четкие очертания, которые давали понять, что это вообще является рисунком. Поцарапанный паркет скрипел как сумасшедший, проходясь по нему могло показаться, что ты вот-вот упадешь и пожелаешь спокойной ночи соседям снизу. А какие здесь обитатели! Кроме двух проживающих здесь человек, что можно было понять по кроватям, расположенных параллельно друг другу, над потолком висели красивые, стройные, длинноногие пауки. Их паутина, казалось, служила абажуром и для лампы, висящей посредине. Рома, страдая от небольшой арахнофобии, ужаснулся от этой картины, но продолжил свой экскурс по миру бесконечных скитаний в сетях тоски и злобы на систему образования. И сейчас к нему тоже нахлынули эти самые чувства. Он понял, как будет скучать по дому в этих потрёпанных стенах, по спокойствию вечерами, по тихим дням и ночам. Даже постоянные бездомные под окнами, лай страшных дворовых собак и гопники, которые в очередной раз к кому-то решили доебаться, казались просто мелочью по сравнению с этой общагой. Он прощался со своей комнатой так, будто его заслали в исправительную колонию, и своего родного дома он больше никогда не увидит. Из непроглядной темени топких мыслей его вытянул противный и громкий звук шуруповёрта. И тут он вспомнил о карнизе, которые делали его новые соседи по комнате. Хотелось выйти, расспросить о всём, познакомиться, но лучше не соваться на рожон. Почувствовав, как его снова влечёт на бесконечные раздумья, Рома почти что подлетел к окну и открыл старую маленькую форточку. На своенравном осеннем ветру колыхалась тонкая ткань размером с ту же форточку, прибитая на гвозди. Тут же почуяв свежий воздух, ощутил неимоверное облегчение, а после этого сполз по стене и сел на холодный, скрипучий паркет, не представляя, как будет выживать здесь дальше. — Ебись оно конём, блять! Заебал ты меня, — послышалось с прихожей. Только это Рома и слышал. Остальное же было просто похоже на бормотание, мало что было слышно из-за закрытой двери. Но из интереса он встал и тихо подошёл к ней, чуть присел и начал вслушиваться в разговоры. Ничего, кроме громких криков парня с кривой покраской, слышно не было. Он определил его по голосу: такому грубому, слегка хриплому и очень низкому. — Уйти? Ну и уйду, нахуй мне твои карнизы сдались? — Громкий топот, потом и звон ключа в замке, — А тебе не похуй? Ухожу куда хочу и к кому хочу, ты не мамка мне. Громкий хлопок дверью. И тишина. Гробовая тишина, от которой по коже невольно ползут мурашки. Рома снова сполз на пол, вновь почувствовав этот холод, и отполз немного в сторону от двери. Это убийственное безмолвие снова вынуждало парня углубиться в своё сознание, искать там новые воспоминания, жалеть о чём-то. Сопротивляясь этому, он начал рассматривать комнату ещё внимательнее. На одной из кровати висела весьма обычная сумка. На столе, расположенном вдоль стены недалеко от кровати, он увидел странные бумажки, напоминающие чертежи. Рядом с ними стоял органайзер, и выглядел он ну просто сказочно аккуратно. Ручки разных цветов были в разных отделениях, карандаши разных уровней твердости тоже были распределены по ячейкам. Ещё дальше лежит чехол от очков: самый обычный, как у любого бати. А сверху, на ветхой полке, увесистая стопка книг: и учебники, и разные художественные произведения; классика. Внезапно дверь отворилась, и в комнату заглянул тот самый гетерохромик. Парень явно рассчитывал на то, что Рома был где-то посреди комнаты, поэтому искал его там взглядом, а потом поняв, что его там нет, в небольшой панике начал опускать голову по всем углам и тут-то заметил мелкого, который сидел прямо под дверью. Тот неловко улыбнулся, поспешно встав. — Не обращай на того парня внимания, он сложный человек, — после этих слов он в приветственном жесте протянул Роме свою руку, — Я Лёша. Тот не сразу сообразил, что нужно протянуть руку в ответ, но спустя секунды неловкого молчания осмелился и аккуратно пожал новому соседу руку. — Очень приятно, ты такой тактичный, удивляет, — он неловко приулыбнулся, но понял, что что-то забыл, — А, э… Я Рома. И снова повисла неловкая тишина. Руку всё ещё никто не осмелился опустить. Лёше на миг показалось, что он вот-вот сломает хрупкую ладонь собеседника. К слову, Роме казалось так же, хотя первый не прилагал совершенно никакой силы к рукопожатию. Всё же первый опустил всё-таки старший, продолжая смотреть прямо в глаза. — Тут пока что не очень уютно, но не стоит переживать по этому поводу, после уборки будет лучше, — Лёша прошёлся глазами по комнате, после опять поправил очки, — давай договоримся сразу: на столе мы беспорядков не допускаем. Прошлый мой сожитель не особо понимал меня по этому поводу, поэтому у нас, к сожалению, нередко были конфликты. Не хочу, что бы с тобой было так же, — голос был его необычайно спокоен, даже казалось, что говорить подобное таким тоном просто невозможно. Рома замечал и подмечал всё, что только возможно. Улавливал каждое изменение настроения в голосе, прислушивался к тембральным оттенкам. У Лёши был очень глубокий и проницательный голос, что невозможно было не заметить. Он вмиг вселял какое-то доверие не только к нему самому, но и к этой обоссаной общаге. Сейчас Рома заметил, что тот тоже покрашен: только ему это настолько к лицу, что вначале даже сообразить сложно, что это не натуральный цвет волос. Хотя он догадывался, что какой-то из них натуральный — волосы были покрашены половинами, ровно по пробору. Первый цвет был пепельно-русым, и таким светлым, что Рома раньше таких не видал. А второй почти такой же, только немного темнее. Это одновременно и так контрастировало, и так дополняло его завораживающую гетерохромию. Изумлённый видом нового знакомого, Рома снова задумался и завис, но снова быстро очнулся и вовремя ответил. — А, нет, не волнуйся, я… Довольно чистоплотен. Максимум, где может быть допущен беспорядок, это моя одежда, не более… А, а ты это… Покрашен? — Спросил он и тут же пожалел об этом. Он сам не понял как, но этот вопрос просто вырвался сам собой, настолько он был восхищён внешним видом Лёхи. — Прости, я задаю глупые вопросы. Можешь не отвечать. — Нет, вопрос нормальный. На самом деле да, я покрашен. Я сделал это недавно, ситуация из-за которой я так поступил довольно глупа, но я думаю оставить. — Да? Вау, я думал так было задумано… Выглядит потрясающе, если честно… — Он тут же опустил голову, поскольку не привык делать кому-то комплименты, а в особенности поддерживать длительный зрительный контакт. А вот второй всё продолжал и продолжал смотреть. Он знал, что Рому это немного смущало, поэтому не сводил с него глаз, будто вынуждая к каким-то действиям. Скользя взглядом по младшему, он начал всматриваться в его внешность. Лицо выделялось изящными и необычными чертами, ровным носом и прямой и плавной линией бровей, подсознательно демонстрирующую какую-то невинность и наивность. Губы тоже были аккуратными и вливались в общую картину: верхняя губа была слегка тоньше нижней, что добавляло лёгкой резкости к общей картине, и отлично контрастировало с остальным. Светло-русые вьющиеся волосы аккуратно лежали на лбу и за ушами, а некоторые непослушные пряди мило торчали, выделяясь из общей картины витков, а кончики были покрашены в нежный сине-голубой оттенок. Но, самое важное — Лёша не сразу это заметил — Рома был почти на голову ниже его. Смотреть на человека в прямом смысле сверху-вниз было как-то непривычно. Тут он начал представлять, как вообще живётся низким людям, в особенности парням. Никого ты не устраиваешь своими параметрами, человек становится ходячим комком ненависти к окружающим людям, такой себе микрочелик-дед инсайд. А как заговоришь о своей проблеме — все только посмеются. Ты же такой смешной! Такой маленький, как букашка. Понимая, что пауза явно затянулась, он решил нарушить гнетущую тишину и начал. — Мне нужна будет твоя помощь. На тот карниз что мы крепили надо повесить шторы, для табуретки я высокий а без нее болят руки. Думаю, тебе на табуретке будет в самый раз. Поможешь? — Да, конечно, — без раздумий ответил тот, только через несколько секунд сообразив, что это вообще за просьба. Лёша мягко улыбнулся, дав понять, что бояться его совершенно не нужно, и открыл перед Ромой дверь. На ходу он начал снимать с себя старое чёрное пальто, а потом обернулся к Лёше в немом вопросе. Тот указал на крючки возле входа, а сам пошёл брать штору, такую большую, внушительную, и увесистую. Когда пальто уже висело у входной двери, Рома подошёл к стулу и начал наблюдать за Лёшей: пристально, не сводя взгляда. Наблюдал за руками, движениями. А потом заметил в своих действиях что-то не совсем адекватное, и начал осматривать карниз и обдумывать то, как будет вешать штору. Мысленно он уже крутил в руках эту тяжёлую темную ткань, цеплял на крепления, похожие на прищепки. — Слушай, а зачем вам вдруг понадобилась штора? — спрашивает он, сам удивившись своей любопытности. Перед тем как ответить Лёша слегка помедлил, после ответил: — Когда начнет быстро темнеть в окне все будет видно. Мы еще несколько лет назад хотели это сделать, но руки дошли только сейчас. И все снова умолкли. Лёша подал другому штору, тот стал на стул и начал её вешать. Первый же за надобностью корректировал действия, и вскоре завязался ненавязчивый диалог. — «Несколько лет назад»… А ты сколько уже здесь? — Рома через плече глянул на него, аккуратно закрепляя одну область шторы. — Как только поступил, это выходит… — он сдержал паузу, задумавшись. — Четыре года. — Так много? Да ну, а сколько тебе ещё осталось учиться? — Это последний год. Было даже непонятно, с каким настроением он произнёс это. То ли с грустью, то ли радовался или восхищался этим. От неопределенности Рома просто решил оставить это на размышления, поэтому сосредоточился на карнизе. Но в голове возникало ещё куча вопросов, и выскакивали они словно сами по себе. — А… И сколько лет тебе? Прости за такую любопытность, я просто не ожидал, что ты окажешься так… Таким… Старичком здесь. Ну, последний курс… Лёша же начал подходить поближе к стулу. — Мне двадцать два, — он усмехнулся. — Старичок… – с небольшой насмешкой произнёс младший, вскоре поспешно забирая слова назад, – Прости, я вовсе не в обиду… Просто... По сравнению со мной, я об этом. Восемнадцатилетний первокурсник, ахах… Тут вообще есть ещё такая мелюзга? — Да. И, кстати, не так мало, как ты думаешь. Сосед Яна, например, ему девятнадцать. Правда не думаю, что вы сможете поладить, он так же как и Ян, не особо лёгкая натура. — А Ян это… Тот токсичный чел? Так разорался, аж в коридоре слышно было. Я, честно, не на шутку испугался, когда понял, что это из моей будущей комнаты. — Я забыл, что ты его не знаешь, прости. К тебе почему то сразу пошло восприятие своего человека, давнего знакомого, — он слегка приулыбнулся, — если понимаешь, о чём я. А ещё, насколько я знаю, у Яна еще друг есть, и если я не ошибаюсь, ему тоже девятнадцать. Он весьма хороший, хоть и со странностями, может поладите, если встретитесь. Рома снова через плече посмотрел на Лёшу, обдумывая все его слова. — Ну, знаешь… Я не хочу заводить много знакомств… У меня маленькая ёмкость социальной батарейки, честно, это так выматывает… На учёбу еле сил хватает. Мне с головой будет достаточно всех соседей по комнате, веришь? Он с грустью опустил голову, вздохнул, и принялся продолжать повешение шторы на карниз. Получалась такая публичная казнь. — Верю, — на выдохе ответил тот.

***

Шторы вскоре красиво висели на карнизе, и Рома был несказанно рад, что в первый же день своего приезда сделал какой-то вклад в эту комнату. А вот с новым соседом дела обстояли ещё лучше: Лёша сразу же показал тому кухню, рассказал о учащихся здесь, о преподах, локальных мемах и прозвищах. День увенчался не только процессом отжатия у старшекурсников чайника, но и очень душевными беседами с Лёшей. Они вдруг так увлеклись друг другом, что вовсе забыли о времени, о всевозможных проблемах. Лёша вслушивался в каждое слово обладателя мягкого тенора, который был схож на капли ранней росы — такой же чистый и точно прозрачный: сквозь него можно было увидеть истину, настоящие эмоции, прочувствоваться его настроением. А Рома же в полной мере ощутил чьё-то неравнодушие: оно как теплый махровый плед укутывало с ног до головы, защищая от всех бед, лютых холодов и гроз. С последними лучами солнца их темы для разговоров становились все искреннее, а потом стеснение и вовсе ушло, как и яркий закат.

***

С прихожей раздались громкие шаги, но только оба успели сообразить, что это такое, в их комнату кто-то с ноги открывает дверь. Рома сразу же узнал того стрёмного чувака, Яна. Сейчас он выглядел так, будто взорвётся от ненависти и злости, видно было, что нажрался, как свинья. Руки скрестил на груди, чем-то очень недовольный. — Пидорасы, — безразлично сказал тот, но это было настолько непредвиденно, что оба словили ступор. — Вы че, глухие? Пидоры, говорю, — продолжал он, явно выводя на конфликт. Первым продолжить диалог вызвался Лёша. Встав с кровати, на которой он еще мгновение назад сидел с Ромой и беседовал, он ответил: — Я не до конца понимаю, на что ты пытаешься намекнуть этими словами. — Сказал он так, будто ничего не происходило. Рома же сжался у углу кровати, с огромным шоком наблюдая за всем происходящим, и даже боясь представить, что будет дальше. Он понимал, что не сможет сейчас убежать отсюда, не сможет просто закрыть глаза и представить, что этого всего нет — это происходило прямо здесь и сейчас. Ян тут же двумя огромными шагами пролетел к кровати, на которой они сидели, и манёвренно обойдя Лёшу, он схватился за воротник младшего, и потянул на себя. Конечно, второй не остался равнодушным и тут же полез помогать Роме, но не тут-то было: Ян поднёс над собой крепко сжатый кулак, а потом процедил: — Убрал руки, сел и сидишь спокойно, понял? Он медленно опустил руку, которой хотел бить, и казалось, сейчас мог отпустить и Рому: он ослабил хватку воротника. Но тут же резко напряг руку и дёрнул на себя Ромину толстовку и его вместе с ней, заставляя упасть на пол. Отлетел он хорошо: так, будто Ян участвовал в каких-то соревнованиях по метанию. Лёша же рефлекторно встал, пытаясь предвидеть дальнейшие действия Яна, и свести все риски на нет. И тот останавливаться не собирался. — Везде пидорасы, бля-я-ять, везде… Как вы меня заебали! — его речь была нечёткой, вязкой и местами нечленораздельной. Пока он соображал, рома успел доползти до другой стены, но вставать не решался. — Прекрати сейчас же, ты не понимаешь о чем говоришь. Я не гей, он не гей, ты просто пьян, иди к себе. — решительно сказал Лёша довольно угрожающим тоном, но Ян не воспринял это как что-то серьёзное. — А как докажешь, а-а? — так же почти нечленораздельно произнес тот, хаотично перемещая взгляд по гетерохрому. — Я ничего не должен тебе доказывать. Хочешь, я тебя на свадьбу позову, раз ты так требуешь доказательств? Ян совсем вышел из себя: ему не понадобилось много времени, чтобы снова отдаться странствующему по всем настроениям и эмоциям ходу мыслей, который спиралью расстелил ему путь по самым тёмным задворкам отголосков ненависти и гнева. Он, точно под чьим-то влиянием, принадлежа несусветный силам и власти, сделал шаг к Лёше, своим гнусным взглядом давая сообразить о дальнейшем. — Как так-то… Как он тебе не нравится? Раз уж ты такой весь из себя натуральный… Как он может тебе не нравится? Смотри, параметры совсем как у девочки. Сосательный рост, черты лица вовсе детские, а? — он сделал ещё один очень настырный и уверенный шаг. — А, так он вовсе не девочка, а просто пидор! Точно, что ж я думаю! — с нескрываемой демонстрацией он начал улыбаться, как дибил. А дальше его бескрайний полёт логики и мыслей не имел предела, и не был понятен никому. Резким, словно смертоносным движением, он достал из кармана презерватив в ярко-синей упаковке, и всучил его Лёше, агрессивно пихая ним в его грудь. — Либо сейчас выебешь его ты, либо я, и поверь, на нём не то что не останется живого места, ему ещё крупно повезёт, если он останется жив или не потеряет рассудок. — Что прости?.. — на лице Лёши было видно недовольство — Я не собираюсь этого делать, успокойся уже! Судить человека по внешнему виду это глупо, ты говоришь откровенный бред. Рома, полулёжа на полу, всё не мог понять, как мог ввязаться в такую передрягу. Он вроде просто живёт, просто заселился в общагу, но и здесь его нашли неприятности и конфликты. А ему вовсе не до этого… «Разве так тяжело понять?» — произносил он себе под нос с дикой жаждой хоть какого-то спокойствия. И снова та же картина — то, чего он боялся больше всего: травля и издевательства за то, что он просто существует, ссадины, царапины, а потом и длительная реабилитация, и он будет несказанно рад, если это продолжится не в больнице. Рома не понимал, на чём сейчас концентрировать внимание: на предсказании дальнейших действий Яна, или, может, своих? Что делать и как действовать, если он пойдет в атаку? Даже то, что он знал Лёшу довольно неплохо, как для первого дня знакомства, Рома не рассчитывал на то, что тот бросится ему помогать. Внезапно и совсем неконтролируемо в голове созрел план, но как только он попытался встать, почувствовал, как он разлетелся на тысячи кусков, отдавая мигренью в затылке: руки безудержно дрожали, а ушиб в зоне бедра дал бы о себе знать, только встал бы он на ноги. Он только безнадёжно смотрел на Лёшу из-за спины Яна. В его глазах, таких разных и харизматичных, можно было увидеть весь спектр всевозможных эмоций: от серьезности, рассудительности и расчётливости, до такой чувственной горечи и волнения. По взгляду видно — пытался найти кратчайший путь к младшему, рискуя всем, что сейчас было. А Рома только беспомощно сидел, смотрел тому в глаза, показывая, что «Вот, я слаб, и ты не обязан меня выручать. Это только мои проблемы», чувствуя, как на глаза опускается мокрая и теплая пелена горьких и очень от этого солёных слёз. Предсказать логику Яна, а уж тем более понять, было отнюдь не просто. Нет, это было невозможно, потому что прямо сейчас он откинул резинку на пол и начал двигаться в сторону Ромы. Тот же застыл в немом ужасе: словно даже слёзы, ранее бывшие ручьем с боли и горечи, на миг остановились. Он смотрел сверху-вниз на страшного человека, нет, монстра, идущего совершать его казнь, а этим и завершить его никчёмный жизненный цикл. Вдруг резкий удар по голове, и только через пару секунд он сообразил, что это был ботинок Яна. В ушах зазвенело, но не успел он что-то сделать, как тот взял его за волосы и потянул вверх вдоль стенки, а потом приблизился настолько сильно, что Рома мог почувствовать его противный шлейф из перегара. — Чё сидишь? Развалился здесь, спаса-а-айте меня. Сам-то нихуя не можешь, давай, вставай, дерись со мной, хуйлуша! Давай! Что, кроме как сосать члены, ни на что не способен? — теперь он перехватил его за шею и положил поднимать, Рома же ухватился за его руку, будто это что-то изменит. Но здесь Лёша наконец выбрался от оцепенения, и одним резким движением совершил болезненный удар по рукам Яна, после схватив его за воротник, Рома же сразу отполз в сторону, немного кашляя. — Что ты вытворяешь, неадекват? Убери от него свои руки, ты просто ненормальный! — он уже развернулся вместе с ним к стене, пытаясь заблокировать ему как можно больше развилок и перспектив его дальнейших действий. — Да ты, блять… Ты всё же заступился, ахаха, да-а-а… — беспомощно хрипел тот, и даже удивляло, что у него есть на это силы. — Ты просто урод… — тряхнув того за воротник, Лёша его отпустил. Присев возле Ромы и пытаясь его поднять, он все еще не мог унять раздражения, — Больше не смей открывать свой грязный рот в его сторону. Подняв голову, свои мокрые глаза на Лёшу, Рома смотрел на него как на единственную искру надежды в этом прогнившем мире. В его взгляде читалась такая бесконечная благодарность, казалось, он никогда ещё никому не был настолько рад. Он потянулся к нему, уже представляя, как выполняет все его просьбы, потому что явно останется у него в долгу, но ему было абсолютно всё равно. Взяв младшего и перекинув его руку через свое плече, Лёша сказал на последок, таким холодным и отстранённым тоном: — Только попробуй еще раз затронуть эту глупую тему.

***

Весь конфликт Лёша вёл себя очень спокойно, даже чрезмерно. Могло показаться, что это даже нездорово, но нельзя отрицать того, что Рома, да и не только он, были восхищены этим умением сохранять спокойствие и холодный ум. Лёша был не из тех людей, кто любит конфликты. И в драку первый он не полезет. Он часто размышлял о насущном и вечном, о будущем, о том, как построена психология человека во время различных ситуаций, знал все гибкие стороны и то, как их можно в любом исходе событий повернуть на свою пользу. Он был человеком по-своему гениальным: не каждый мог его понять, а каждый пятый вовсе предпочёл бы обойти стороной. Но его гениальность заключалась лишь в изучении человеческих алгоритмов: может, людей отталкивало то, что он мог их прочитать как открытую книгу? И не как «Войну и мир», а сказку про колобка — коротко и ясно. «Войну и мир» он видел в том человеке, в котором хотел видеть — о котором хотел прочитать как можно больше. Описание одной или двух черт характера на несколько страниц — это то, что он хотел видеть в этой открытой книге. Помимо этого, он был личностью рассудительной. Он всегда взвешивал все «за» и «против», перед тем, как что-то сделать. Не совался на рожон, а прорабатывал четкую стратегию и план действий на все случаи. В коллективе можно было легко прокусить, что если нужен какой-либо план — не важно, то ли курсовая работа или побег с пары в ларек за сигаретами — обращайтесь к Лёше. И всё же многие его не понимали. Он был слишком сложный для людей: то ли для восприятия, то ли им просто не хватало ума, их сознание было настолько узкое, настолько неприступное для новой информации и открытий, что им это всё казалось сущим бредом. Но Лёше всё равно — чем меньше в его окружении людей, неспособных понять его натуру, тем лучше. К слову, это и объясняет его настолько маленький круг общения. Всё же, он — неприступная крепость для многих, мало кому суждена быть понятной, и сможет ли вообще кто-то прочитать в нём такую же «Войну и мир», какую видит он.

***

Пустые коридорные стены отбивали гнетущие медленные шаги, а иногда и непонятные хрипы Ромы, еле как вообще способного встать на ноги. Временами он всхлипывал. Весь горький, досадный привкус вины осел внутри него, не давая ничего вымолвить. Он чувствовал себя так паршиво, рой эмоций и смешанных ощущений петлял по его разуму, снова путая всё в один непроглядный комок, который должен был вскоре просочиться наружу в виде слез. Он всё хотел что-то сказать, но чувствовал, что это всё вырваться наружу, но просто не мог этого сделать. — Ты в порядке? Молчишь… — вдруг раздался голос рядом идущего. Рома поднял на него взгляд, с таким небольшим страхом всё же ответил, поскольку был обязан. — Если честно… Нет, не очень. Я-я… Нет, просто… Мои самые худшие ожидания оправдались, понимаешь? Я прям… Знал… Я знал, что так будет… Неужели я настолько противен людям? — Каждое слово было сказано с неимоверным усердием, он будто уже плакал, только без слёз. — Послушай, — начал тот, — не ставь сам себе диагнозы и не прописывай симптомы наперёд. Тебе просто не повезло, что тебя заселили с самым главным неадекватом и хулиганом нашего университета. — Так почему же… Почему так всегда случается? Мне так везёт каждый раз, когда я прихожу в новый коллектив… Вот это везунчик…! Мне бы миллионы в лотереях выигрывать… — Почему ты упускаешь тот факт, что будут люди, готовые помочь тебе? — Да всем всегда было всё равно, вот и твоя помощь мне показалась каким-то даром свыше… Приход Бога на землю. — в этот момент он слегка улыбнулся, понимая, что мог сказать смешные вещи. Лёша решил просто промолчать, потому что всем сказанным в любом случае будет давать тому какую-то надежду на что-то, а оставлять ложные сведения он не хотел. Через несколько мгновений, завернув за поворот, они стояли у умывальников в туалете. Над ними старое-старое зеркало, такое грязное и запущенное. Нет, конечно, его протирали, но столетняя грязь настолько пустила в него корни, что оттереть это было невозможно. Рома посмотрел на своё лицо: на щеке след от удара, губа немного разбита, о чём свидетельствует небольшое пятно крови на ней. При этом страшном зрелище он снова хотел заплакать, но словил себя на том, что уже просто не имел сил. Он, Рома, посмотрел на Лёшу. Эти секунды выдались ему целой вечностью, бескрайней и необъяснимой, и он отвёл взгляд, открывая кран. Поворачивался он туго, конечно же, от старости, а руки у младшего жутко дрожали. — Прости, позволь мне помочь. — вдруг раздался голос сверху, — тебе же тяжело, я вижу. Повернись ко мне. Он хорошо смочил руки и закрыл воду. Когда Рома уже послушно стоял к нему лицом, он, Лёша, начал осторожно протирать ему лицо холодной водой. Еле касаясь разбитой губы и синяка, он словно пытался смыть следы от слёз, печаль и тоску с его лица. Он будто притронулся к прекрасному: кто же знал, что мягкие черты лица окажутся такими же и на ощупь. Рома же, всматриваясь в лицо Лёши, пока он всё это делал, заметил пятно на щеке, которое вскоре станет синяком, и решил осторожно сказать об этом. – Э-э... Там.. У тебя синяк останется, наверно... Лёша, услышав это, невзначай посмотрел в зеркало. – Не обращай внимания, – он улыбнулся, давая понять, что всё хорошо.