Beautiful James

Marilyn Manson — Devour

Щелчок открывшегося замка, полутьма номера, едва ощутимый запах освежителя воздуха — Джеймс толкнул дверь, пропустил Наташу вперёд, а сам замер на пороге, как вкопанный. Так, будто перед ним зависла тончайшая леска, на которой держится чека гранаты — ещё шаг и всё взорвётся к чертям. Он не был сапёром, но знал ребят, которые были — их военные истории всплыли в памяти сами собой. Джеймс замешкался, подумал: «это не может происходить со мной», и в эту же секунду ощутил горячий поцелуй на своих губах, спаливший все сомнения до тла. — Закрой, — повелительно-ласковое в мочку уха и он, как дурак, выполняет просьбу. Дверь захлопнулась — захлопнулась вселенная; теперь — точно, наверняка — есть только Наташа, невообразимо близкая, физически ощутимая, есть только он, парализованный личным катарсисом, раздираемый изнутри позабытыми страстями и желанием. — Наташа… Наталья, — перекатил по языку вариации её красивого имени, выдохнул их в острые ключицы и отключился от всего, что представляло важность и значимость до. До сегодняшнего дня. До маяка. До поцелуя. Что могло быть важно, господи? — Наталья, — повторила она, как показалось Джеймсу, задумчиво и прижалась всем телом. Критически близко — сдерживаться становилось всё сложнее. Глаза ещё не привыкли к темноте, но хватало других органов чувств — Джеймсу хватало сердца. Оно билось в агонии, рвалось из груди и требовало сдаться. Даже если на растерзание — пускай. Джеймс знал, что Наташа могла разорвать его на куски. И лучше бы физически — потому что действительно могла — но дело было в другом. Джеймс Барнс почувствовал что-то впервые за семьдесят лет. Наверно подобное испытывают люди, по которым хорошенько прошлись дефибриллятором — разряд, и сердце бьётся снова. Ему хотелось кричать об осознании во всю глотку, но выходило лишь ловить её губы и целовать, впиваться пальцами в ягодицы, вбивать с ощутимой силой лопатки в стену и сжимать запястья над головой. Он терялся в ощущениях, запоминая каждое по отдельности — если уйдет, исчезнет в эту секунду, то память сохранит. Теперь да. Но он не желал такого исхода, и поэтому держался крепко — изо всех сил. Как и Наташа. Дыхание подводило её, поцелуи выходили развязными и пошлыми — полными ожиданий и незамаскированной горечи, а оттого такими понятными ему самому. Она хотела его, горела им, и впервые за долгие-долгие годы Джеймс был готов отдать себя без остатка. По собственной воле. — Стой, стой, — рвано зашептал ей в губы, когда ловкие пальцы коснулись ремня на джинсах. Пригладил её взлохмаченные волосы, провёл кончиком носа по щеке и, чуть прижав затылок в руке, резанул правдой: — Я не хочу, чтобы ты ушла… Потом. Её взгляд многозначителен даже если его не видно вовсе. Джеймс ощутил его телом, нутром, замершей ладонью на поясе, полувздохом на своей коже. Спустя пропасть её горячие ладони сцепились на его шее и севшим голосом она ответила: — И ты не уйди, ладно? Его губы скривила усмешка. Такое красноречивое: «да куда я могу деться от тебя, чёрт побери?» Джеймс не произнес, но уверил иначе — приподнял её за бедра, сомкнул руки на спине и по ощущениям зашёл в комнату. Кровать оказалась там, где ей и место — посереди комнаты у стены. Матрас был мягким, он ощутил сразу и поэтому беззащитно вырвалось: — Не могу спать на кроватях до сих пор. — Знакомо, — согласилась Наташа и её вздымающуюся под футболкой грудь осветило уличным фонарём, подглядывающим за ними из-за штор. — Но нам на ней и не спать. Вырвался смешок — Джеймс завис над ней и рассматривал, как диковинку, оказавшуюся в руках так неожиданно и так вовремя. Она улыбнулась, и он потонул окончательно — никакой борьбы за жизнь — и не просите. Стихия ведь сильнее человека, правда? Позволил стянуть с себя кожанку и футболку, вмиг оказался голым и смущённым — стеснялся своей бионической руки до тех пор, пока не заметил, как она мягко ведёт пальцами по пластинам, будто каждая из них живая пора его тела, а не холодный сплав вибраниума. Потянула на себя, одарила влажным поцелуем и настойчиво живую ладонь опустила на свои рёбра — дальше Джеймс разобрался сам. Её куртку он выбросил ещё на пороге, её футболку боялся тронуть, но с сомнениями расстался, когда коснулся тонкого кружева бюстгальтера. Сжал грудь, едва ощутимо, но достаточно, чтобы сойти с ума. Близость с женщиной — непозволительная роскошь, которая теперь обретала весьма ощутимые перспективы. На момент столкнулся с Наташей взглядом, рассмотрел росчерк усмешки и пропал. Она расстегнула ремень, стянула с него джинсы и кинула их в сторону выключенной плазмы — Джеймс не остался в долгу и распрощался с её одеждой так же скоропалительно. Изумился формам, очерченным неясным светом фонаря и очень медленно провел языком от шеи до низа живота. Крепко сжал в своих руках бедра и опустился ниже, услышав такое чёткое: «ах», почувствовав мгновенное напряжение в нереально красивом женском теле. Она — моя. Полностью. Между её ног Джеймс уже бывал, но хозяином положения оказался впервые. Наташа подалась навстречу, и мир перестал существовать в принципе. Больше всего Джеймса поразили не её откровенность, не её податливость — его поражало понимание друг друга. Он чувствовал, что нужно ей, а она, в свою очередь, потащила его на себя именно в тот момент, когда Джеймс уже готов был закончить это безумие сам. Он навалился всем весом — никакой тебе камасутры и изощрённых поз — шумно выдохнул и вошёл в неё. Наташа снова охнула, остро вцепилась ногтями в спину и сделала едва ощутимый толчок вперёд. Джеймс толкнулся в ответ — первый, второй, третий раз, почувствовав, как позади спины скрещиваются её ноги. Дальше чувствовал свои горящие губы, её горячие вздохи, негромкие вскрики — дикий-дикий взгляд, пожирающий его до основания, до самой сути. Шептал в исступлении, в наслаждении: «Наталья…». Она изгибалась от своего имени — или его голоса. Было всё равно — в ней, влажной и желанной, стонущей и податливой, Джеймс ощущал себя мужчиной, человеком, личностью. Нужным, значимым — необходимым. Секс может быть развлечением на одну ночь — Баки помнил об этом с тридцатых. Секс может быть манипуляцией и ложью — об этом помнила программа Зимнего Солдата. Секс может быть единением, искренностью, самой сутью души — об этом ни Баки, ни Солдат не помнили, потому в их жизнях этого счастья не случалось, но Джеймс Барнс узнал только что и принял, как принимают внутривенно героин, зная, что не выберутся больше. А больше и не надо. Джеймсу достаточно. Неужели нужно было столько лет страдать — умирать во льдах, задыхаться от вольт, растворяться пылью, чтобы однажды возродиться прикосновением этой женщины? И Джеймс готов согласиться — создать личный алтарь и поклоняться Наташе всю оставшуюся жизнь; она, будто в подтверждение шальных мыслей, дрогнула в его руках, сжалась и углубила поцелуй. Он задвигался в ней быстрее — догнать, успеть, ощутить, разделить. Это оказалось не сложно. Силы кончились в одну секунду — он повалился на Наташу и прерывисто задышал в её плечо. Растерянно целовал ключицы, путался в волосах, пытался объяснить что-то важное, но слов на важное не находилось, и он снова и снова застывал взглядом на её пухлых губах, боясь заглянуть в глаза. — Я здесь, — напомнила о себе Наташа — так, будто бы он успел забыть. — Я знаю, — ответил Джеймс, сжал её ладонь в своей и поцеловал запястье. — Просто не хочу, чтобы ты исчезла. — В таком случае опасаться стоит мне, — она засмеялась, и Джеймс смог посмотреть в её лицо, подтянувшись на локтях. — Прости, это было жестоко. — Нормально, — он улыбнулся в ответ — растрёпанный, едва дышащий. По всем параметрам счастливый. — С тобой так хорошо, — спустя время сказала она, распластавшись всем телом на Джеймсе, вживаясь в него, словно бионика. Он кивнул, поцеловал в макушку и натянул тонкое одеяло повыше. Хотел сказать больше — куда больше — но лишь выдохнул: — С тобой… тоже. И этого хватило с головой.