Не покидай меня никогда, море

      Лодка качается в неспокойной воде — океан убаюкивает, словно любящая мать своё дитя. Тарталью всегда это успокаивало — среди бескрайних морских просторов он чувствовал себя умиротворённо, далеко-далеко от всего мира, переживаний и суеты. Конечно, учитывая предстоящий шторм, ему было не до уюта, но всё же океан он любил, хоть тот и был безжалостен и холоден ко всем гостям.       Запахнув поплотнее меховую жилетку, он пристаёт с места, потянувшись рукой к буйку и нашаривая закреплённые в воде рыболовные сети. Волны бьются о лодку, окатывая холодными брызгами. Аякс постепенно вытягивает грубо плетёные сети, с досадой обнаруживая их вновь разорванными. Изначально это вызывало интерес: дыры были достаточно большими, отнюдь не похожими на те, что могут сделать мелкие хищники, которые здесь водятся. Чайльд тогда загорелся азартным желанием поймать существо, портящее ему инвентарь. Время шло, а многие наживки и средства, которые приходили Тарталье в голову, не работали, и поймать ничего необычного ему не удалось. Океан не давал ему подсказок. Сети каждый раз он доставал разорванными ближе к середине, а несколько раз в лодках в порту обнаруживались пробоины (быть может, было странно с его стороны связывать эти два прецедента, но Аяксу нужны были хоть какие-то зацепки).       Ветер свистит в ушах, мотает туда-сюда деревянную посудину и всё больше раззадоривает свинцовые воды. «Нужно возвращаться,» — думает Тарталья, сжимая в руках весло. Солёные брызги летят в лицо и путаются в волосах, а надвигающаяся буря начинает сгущать облака над головой. Тарталья краем глаза случайно цепляется за чужой взгляд за кормой.       — Ты знал, — ветер стихает на миг и вновь пускает рябь по поверхности воды, и Тарталья не может оторвать взгляда, каменной хваткой вцепившись в весло, — что русалки топят корабли и утаскивают моряков на дно?       Когда автобус подскакивает на кочке, Люмин всё же разлипает глаза, щурясь от яркого света. Когда глаза привыкают, она видит за окном простирающийся до самого горизонта океан. Вдали на фоне ярко-синего неба летит стая птиц, мимо по обочине бежит рябью низкий забор. Солнце печёт через стекло, и Люмин задёргивает шторки.       Она погружается в полудрёму на несколько минут и просыпается окончательно уже тогда, когда водитель из другого конца автобуса криком оповещает о конечной, вываливаясь на улицу. Лениво разминая плечи, Люмин поднимается с места, забирая дорожную сумку, и выходит из сумерек автобуса прямо в палящий полдень. Неподалёку стоит водитель, поглядывает на горизонт, куда-то в небо смотрит. У него густые брови и маленькие, глубоко посаженные глаза, что на таком ярком свете их и вовсе перестаёт быть видно. Из-за этого он всегда выглядит хмурым, и про себя Люмин сравнивает его с грозовой тучей. Она благодарит его и прощается, на что тот благодушно улыбается, кивает и возвращает взгляд к небу, закуривая дешёвые едкие сигареты.       Эта остановка — единственная за сорок вёрст, а до посёлка нужно было добираться на своих двоих (благо, оставалось идти не больше пяти километров). От остановки здесь только столб с табличкой расписания автобусов да старая скамья. Люмин ведёт взглядом, как дорога змейкой уходит влево, теряясь за скалистыми выступами. На большой воде виднеются редкие лодки с рыбаками, возвращающиеся обратно, чтобы спрятаться от жары. Люмин почти что чувствует, как плавится. Она со вздохом поправляет шляпу, пряча лицо в тени широких полей, и не спеша направляется дальше по пыльной обочине.       Время, между тем, идёт ужасно медленно, будто тоже устало от зноя и успело задремать где-то в тени. Кажется, оно просыпается лишь тогда, когда Люмин замечает впереди высокий силуэт. Она мягко улыбается, разглядев растрёпанные рыжие волосы, и время снова начинает свой ход.       — Люми! — он подбегает, подхватывая её на руки, и стискивает в объятиях. Люмин утыкается носом ему в шею и фыркает, вызывая у друга приступ смеха. Сумка падает из рук, поднимая облако пыли.       — Привет, Аякс. Давно не виделись, — она путает руку в его волосах по старой привычке - когда-то он несколько раз приезжал к ней в гости в шумную столицу.       — Я скучал по тебе, — его восторг немного утихает, но с губ не сходит улыбка, а у глаз собираются складки из-за того, что он щурится.       — Я тоже по тебе скучала, — улыбается Люмин и легонько хлопает его по плечу. — Ты бы поставил меня уже. Слишком жарко у вас для объятий.       Тарталья послушно опускает её на землю, случайно ударившись носом о полы её шляпы, и Люмин тихо смеётся. Аякс дуется лишь мгновение, но тоже прыскает и возвращает на лицо спокойную улыбку. Он поднимает с земли сумку Люмин, отряхивая, и накидывает на плечо.       — Пойдём, по пути заглянем на рынок. Купим свежих овощей, я приготовлю тебе кое-что вкусненькое.       Солнце немного успокаивается, когда они доходят до торговой улицы, оживившейся ближе к четырём часам. Люмин прислоняется к холодной каменной стене двухэтажного дома, прячась в его тени и вздыхает с усталым облегчением. Тарталья усмехается, оставляя дорожную сумку около её ног, и уходит к прилавку с пёстрыми перцами.       Спустя пару минут где-то в стороне слышится игра на знакомом Люмин инструменте. Звук чем-то напоминает щебетание птиц и очень подходит общему настроению городка. Она заглядывает за угол, где была небольшая площадь, где на хлипком стульчике сидит мальчишка школьных лет и с упоением играет на кларнете, прикрыв глаза. Неподалёку танцует старичок в не самом трезвом виде, а на голове у него соломенная каса, дети играют палками, вообразив, что это мечи, и пара полных женщин с мягкими чертами лица слушают музыку, заглушающую шум со стороны прилавков. Это всё в сочетании с солёным морским воздухом и тёплым ранним вечером можно считать настоящим лекарством для души, и всё сразу становится лёгким и простым.       Люмин переводит взгляд в сторону Аякса, который торгуется с дядюшкой, стоящим по другую сторону ящиков с овощами. Тарталья сам по себе - концентрированная атмосфера этого вечера. Его пальцы всегда солёные, веснушки пестрятся на острых коленках, выглядывающих из-под штанин бридж, а те, что на щеках — сливаются с рыжим румянцем, появившемся из-за жары. Сам он пахнет солью и солнцем и весь этим пропитан насквозь.       Она погружается в эти ощущения и заслушивается.       — Люми, ты тут уснула уже? — Аякс машет ей и подходит ближе, усмехается, поправляя ремень сумки на одном плече и авоську с продуктами на другом. — Я уже всё купил. Как раз передохнёшь после дороги, пока я буду готовить.       Она кивает ему и идёт следом, чувствуя чужие взгляды, как бы невзначай направленные на них.       Быть может, медленно, но верно океан сводит его с ума, ведь как бы Аякс не любил эти морские пустоши, они никогда не примут его. Однако Тарталья не чувствует себя сумасшедшим, и это не похоже на сон, потому что брызги осколками бьют его по рукам, левая лодыжка побаливает со вчерашнего дня, намокшая чёлка лезет на глаза, и это всё абсолютно не имеет значения.       Потому что на него смотрят. На него смотрят, словно через рентген, видя все органы, видя, как быстро бьётся его сердце от страха и наваждения, как лёгкие в груди наполняются и опустошаются, как кровь течёт по венам, раскаляя его изнутри. Тарталья никогда не боялся чужих взглядов - никогда никто не смотрел на него так. Это было странно, непривычно и одновременно с этим приводило в восторг.       Ему улыбались, но улыбка эта совсем не трогала чужих глаз. Сами они были будто подсвечены изнутри, цветом один, как голубая синь чистого мелководья, а другой — осколок медового янтаря. Другие описания подобрать было невозможно, ведь они были не жёлтым и синим — они были цвета голубой стали и золотого шафрана, и Тарталья почти чувствовал, что влюбился в эти глаза, наверняка многих успевшие погубить. Он уже знал, кто перед ним — холодная нежность, морская пена, ласкающая разбившихся о скалы.       — Знал, — коротко отвечает Тарталья и не узнаёт свой голос.       — Это хорошо. Тогда хочешь узнать, почему ты всё ещё жив?       Резкая волна скрывает собой острые плечи, пустую улыбку и насмешливость глаз, вода залетает в лодку и мочит Тарталье обувь и брюки, заставляя снова почувствовать себя живым человеком, а не мраморной статуей. Он ругается, трясёт головой, а когда смотрит назад — никого нет.       Буря сгущается. К порту маленького южного городка возвращается рыбацкая лодка.