По цвету глаз

      Карие глаза ему не нравились никогда. Они могут быть эстетически красивыми, но никакой привлекательности. Зелёные выглядят загадочно и необычно, некоторые сходят с ума, увидев их, Зигфрид Вальц, например. Мальчишка был так влюблён в свою зеленоглазую Гудрун, что нарушил закон… и это ещё не предел глупостей, на которые он способен. Но самому Хансу они всегда напоминали болото или бутылочное стекло — что-то тривиальное. Голубые глаза — это уже намного красивее. У Райнхарда фон Харденберга, друга и соратника юности, прекрасные глаза, голубые с поволокой. О, это было так давно! Ханс восхищался им, был влюблён, можно сказать, но, учитывая, на какие времена пришлись их юные годы, в эмоциональной дружеской привязанности не видели ничего странного. Просто не приходило в голову, что тут может быть порочный подтекст. Ему самому тоже не приходило. Это сейчас все помешаны на сексе, не признают запретов, но не умеют ни любить, ни дружить по-настоящему. Ханс, как и все могущественные волшебники, выглядит гораздо моложе своих сверстников, но он не может принять современную свободу отношений, точнее, манеру кричать на весь мир о своих предпочтениях. А кто-то вроде Зигфрида Вальца считает это честностью.       У Зигфрида Вальца глаза ярко-голубые, как у истинного арийца с плакатов, но он не кажется Хансу красивым. Зигфрид Вальц беспокоит его… глупый мальчишка поклялся убить сбежавшего из американской тюрьмы нацистского преступника Райнхарда фон Харденберга, и Ханс опасается, что у него может получиться. Зигфрид везучий, словно сам Один, бог войны и победы, покровительствует ему. Только везение не бывает вечным, за всё приходит расплата. Бог войны и победы переменчив к своим любимцам. Ханс в какой-то степени рад, что ему самому никогда так не везло, ведь в результате он жив и занимает высокий пост.       Райка сломала война. Да, его считали самым могущественным волшебником Третьего Рейха, он выглядел жёстким, бесчувственным и во всём идеальным, но на самом деле каждая смерть вгоняла его в тёмную депрессию. И всё же он продолжал сражаться и убивать… как говорят русские: «сгорел сарай — гори и хата». Кажется, он стал одержимым смертью, помешался на идее раскрыть её вечную тайну…       И сейчас продолжает. Судя по тому, что известно о произошедшем в Америке, он убил множество охранников, точное число узнать не удаётся, инцидент засекретили. Там был страшный магический пожар. Не так, Райк устроил страшный пожар. Где же ты, Райк? Ханс, как глава магической полиции Германии, должен думать лишь о том, как обезвредить сбежавшего преступника, но он не может желать Райнхарду фон Харденбергу гибели. Пусть он будет свободен…       По-настоящему Ханса заводят серые глаза, серые, как туман или оружейная сталь. Серые глаза были у молодого красноармейца, попавшего в плен. При виде связанного парня Ханса тогда охватило внезапное возбуждение. Совсем молодой, ровесник Ханса или даже младше, он был слишком красивым для унтерменша, для русского, для оборотня. Вервольф, не человек. Всего лишь хищное животное. Бледный, он, однако, совсем не выглядел испуганным, но заглянув в глаза, Ханс сразу понял, что он просто неплохо скрывает страх. Знал же, что пленного не ждёт ничего, кроме невыносимых пыток. Ханс тогда почувствовал мучительную злость — на себя, что так смотрит на этого парня, на него, что оказался слишком красивым, слишком непохожим на животное. Что провоцирует на запретные желания… Солдатам Рейха запрещено вступать в связи с женщинами низших рас, по приказу фюрера даже сконструированы резиновые надувные куклы для секса, но, конечно, они никому особо не нравятся, и в каждом городе, захваченном Рейхом, сразу же открывается бордель. А ещё у этих русских женщины воюют чуть ли не наравне с мужчинами, и пленных девок из Красной армии нередко насилуют, пуская по кругу… на это все закрывают глаза, как и на работу борделей со славянскими шлюхами, и на то, что офицеры нередко берут себе наложниц из местного населения, хоть всё это и вразрез с волей фюрера. Но Хансу не интересны женщины, а гомосексуализм в Рейхе под строжайшим запретом. Такие не попадают в Вальхаллу после смерти, таким дорога лишь туда, где у жалких бесправных теней, прежде бывших людьми, отнимают даже имя, заменяя его номером, вытатуированным на предплечье.       Он думает, что ненавидит парня с серыми глазами… думает об этом, когда угрожает ему и проводит ножом по его лицу, слизывая кровь… Ханс очень хорошо помнит смесь злости, возбуждения и слабого осознания того, что это неправильно. Голос совести, только перед кем? Он хорошо помнит вкус крови и стальной отблеск ярости в глазах и почти не помнит, что произошло потом, когда вервольфу вдруг удалось вырваться. Всё равно очнулся он потом только в госпитале, узнав, что ему ещё повезло — несколько человек при побеге вервольфа погибло. Сам отделался тем, что потерял правую руку и приобрёл несколько шрамов на лице. От этого не умирают, хоть это и очень больно.       Но он ещё долго ненавидел себя, даже вервольфа ненавидеть не мог, скорее, чувствовал сожаление о том, что война всё равно наверняка уничтожит его, перемолет, как будто и не было, и ничего не останется от его красивого лица и звериной грации.       Сколько лет прошло, давно нет концентрационных лагерей с номерами, но Ханс никогда даже не пробовал найти спутника на ночь на началах взаимной симпатии. Не с его увечьем и шрамами, к тому же он очень боится огласки. Это Берлин, любовь здесь всегда можно купить.       Кто-то вроде Зигфрида Вальца сказал бы, что человек не может быть товаром, и начал бы трясти статистикой, по которой секс-работники неминуемо умрут от передоза, будут убиты кем-то из клиентов или сутенером или просто будут пережеваны Германией и вышвырнуты в свои родные страны в намного худшем состоянии чем приехали. Граждане Германии почти никогда не попадают в проституцию, в основном это беженцы и жители беднейших стран Евросоюза. Чаще всего смуглые и кареглазые, а выбор мальчиков всегда меньше, чем девушек, ведь на них гораздо меньше спрос. Зигфрид Вальц сказал бы, что их вынуждает нехватка денег, невозможность заработка. Такие наивные активисты за всё хорошее против всего плохого, как он, называют Германию «выгребной ямой торговли людьми». Ханс в какой-то мере пожалел этого глупого молодого идеалиста и ограничился тем, что отстранил его от оперативной работы и отправил на психиатрическую экспертизу. Но в чём-то он прав — здесь можно вполне легально и даже не особо дорого купить что угодно, в том числе очень популярны игры с кровью. Но как будто немцы чем-то хуже иностранцев — туристы-мужчины едут в Берлин совсем не ради того, чтобы посмотреть на Рейхстаг или Воина-Освободителя.       У парня, которого он выбирает, серые глаза и светло-русые волосы. Скорее всего, он приехал из какой-то славянской страны, но Ханса даже не волнует, из какой — он давно уже не думает о том оборотне, который, наверняка, умер много лет назад или теперь изменился до неузнаваемости. А если бы и думал, парень на него не особо похож — волосы гораздо светлее, черты лица другие и совсем нет яростной стали в глазах. Даже когда Ханс проводит ножом по его скуле. Выступающие капли не возбуждают — скорее, становится противно. Но нужно хоть чем-то заглушить навязчивые мысли о том, что Райнхард фон Харденберг сбежал из тюрьмы в Штатах.

***

      Много дней проходят почти одинаково. Он не слышит ничего такого, что указывало бы на присутствие Райка, хотя Зигфрид Вальц и клянётся, будто напал на какой-то там след. Ничего не слышит, пока вечером в собственной гостиной не чувствует вдруг запах крови, а его собственной головы не касается вдруг ствол пистолета.       Тот, кто угрожает ему, словно в насмешку, выглядит лишь немногим старше, чем семьдесят лет назад. Какая-то магия, Ханс не знает, какая именно, как и не знает, почему не сработали защитные чары. На плече он держит безвольно повисшее тело какого-то мужчины, кажется, тяжело раненного.       И прекрасные глаза на побелевшем лице кажутся огромными, словно у святых на русских иконах.       — Плиз, хелп хим, — русские всегда чеканят каждое слово, в отличии от носителей английского, которым вечно словно зубы чем-то залепило. Зато понятно.       Придётся помочь. Хоть он и знает, что вервольф в любом случае может нажать на спусковой крючок. Но иначе поступить нельзя.