Большое падение

— Не на пороге же дома божьего. Тобио соглашается: не на пороге. Они сбегают по ступенькам: Хината хватает его за руку, сжимает, улыбается подбадривающе — гаденько так, — сверкает в сумраке глазами, помилуй Господь, невероятными, и тащит Тобио за угол каменного здания, чтобы, толкнув к стене, навалиться сверху, притираясь. — Чувствуешь? Тобио кивает, не скрывая очевидного, — чувствует. Он же не совсем слепой или глухой. Член Хинаты стоит, словно королевский гвардеец, отдавший душу mother — чёрт побери её — Britain: твёрдый, как вчерашний кекс из пекарни Укая, горячий — как пьедестал рогатого, запретный — как яблоко, смутившее Еву, опорочившее род людской, лишившее его манны небесной. Тобио о манне не мечтал — она сама на него свалилась. Вон как губы кривит, дышит загнанно, метр с панамкой чистого безумия, голого адреналина — ну хоть до шеи дотягивается, и то ладно. Запретный плод сладок — Тобио бы определённо его вкусил, разгорячённый. До дна соков бы нечистых испивал, с губ капли слизывал, горло горечью обжигал — да кара Господня страшит. Бог ведь всё видит — в детстве так учили, на первую лавку в церкви садили, грозным голосом наставляли: «Не убий, не кради, не прелюбодействуй — грех в душу не впускай, тело в чистоте держи, помыслы от Сатаны охраняй». И Тобио охранял, да толку-то, если Сатану отвадил, десять чертей распугал, а от одного Хинаты не спасся — вон как пальцами рубашку тонкую царапает, за ткань отчаянно цепляется, пуговицы, наглец какой, облизывает. На святое покусился, на чистое, непорочное — двадцать с хвостом лет Богом хранимое, да не сбережённое. Дешёвый пластик слюны не боится, а вот Тобио брезгливо морщится — отталкивает, мол, знай своё место, и Хината правила игры принимает: отступает, чёлку, мокрую от пота, с лица смахивает, голову закидывает и ухмыляется небесам — так грязно, что Тобио краснеет, мысленно прося прощение и у Отца, и у Сына, и у Святого духа. Ну что поделать с ним — если вот такой он, непутёвый. Тобио его к церкви приучить пытался — так дальше порога заходить отказался, говорил, мол, не время ещё; к писаниям святым — так буквы коверкал, пародируя деятелей духовных, что стыдно пред Богом становилось; к благотворительному труду — так люди церквушку ещё неделю десятой дорогой обходили, распуганные. В общем, пропащая душонка этот Хината, Тобио ещё тогда на рынке понял — ну не может приличный человек за прилавком сидеть, хлебом торговать, ноги так раздвинув. Подошёл уже было отчитать на правах сельского пастора, да под рыжую чёлку заглянул и пропал: месяц ходил, молчал, оборону держал — на тридцать четвёртый день, в среду, сдался, за книжки усадил и как молиться показал. Да только Хината покаяниями не проникся, на коленях стоять попусту отказался да предложениями неприличными изобиловал, за что «чёртом» и «тупицей» был наречён и на птичьих правах в сады церковные допущен. Да что там, садов-то этих — несколько деревьев, куцый куст и примятый палисадник, на котором юродивые спали, пока территорию забором не обнесли… В общем, одно название. — Ну так что, ещё не передумал? — Хината скалится, и Тобио мерещатся два длинных клыка — темнота вечерняя разглядеть мешает, но предчувствие такое неприятненькое, знаете, мерзотненькое. Будто не грехом соблазниться решили, а сразу в пасть Сатаны залезть с головой дурной. Кагеяме не должно ругаться — но это всё тупица виноват. Факт. У него пальцы дрожат, колени плывут, а в голове одно лишь «хочу-хочу-хочу». Тоже факт. — Не передумал, — огрызается Тобио, судорожно руками рубашку отряхивая: видится ему, как по белой тонкой ткани пятна красные расплываются — везде, где Хината притрагивался, кровь выступает, алая. Он моргает, тряся головой. — Только мы же договаривались: руки ты при себе держишь. Хината хмыкает, прищуривается и с подозрительной покорностью демонстрирует ладони в знак то ли примирения, то ли согласия: — Окей-окей, договорились, — он улыбается, и сердце, глупое, сжимается, обманутое картонной кротостью. — Но и ты свои тоже держишь… при себе. Слова истекают вторым дном, как живые истекают потом, как раненые — кровью, как мёртвые — гнилью. Хината усмехается, чувствуя, видя его замешательство — Тобио цепляется за пуговицы, борется с петельками, расстёгивает наконец рубашку и позволяет ей остаться висеть на плечах. «Обнажай себя только перед Христом», — говорил дедушка, и Тобио, наивный, соглашался — как глуп он был, надеясь, что всё порочное и плотское обойдёт его стороной. К его чести — он неплохо справлялся долгих два десятка лет. И провалился за три месяца знакомства. Первым появился гнев и брат его — отвержение. Всё в облике Хинаты, в его действиях было неприемлемо, чуждо: от пустого смеха и громкой болтовни до детской непосредственности в уже не подростковом возрасте. Вторым пришло раздражение, подначиваемое непониманием: в голове крутились тысячи вопросов, а с губ падало сухое «тупица», «почему ты снова пришёл» и «тебе что, заняться совсем нечем?». Третьей вылезла заинтересованность: Хината говорил — больше, чем за всю жизнь сам Тобио. Он высказывал мысли громко, отчётливо, не боялся стоять на своём и доводить дело до конца. Если он брался за что-то пустое, в обществе мало одобряемое, то бросался в бесцельное занятие с головой, отдавал ему всего себя, не мешкая. «Такие бы ресурсы да в правильное русло», — в сотый раз вздыхал Тобио, вытаскивая непутёвого из очередной драки или отваживая от мелкой дрянной пакости. И четвёртым родилось желание: оно пряталось в тенях от ресниц, таилось на кончике покрытого полупрозрачными веснушками носа. Подавляемое, оно изливалось в долгие задумчивые взгляды, в беспокойные сны по ночам; тягучее, томное — раскачивалось от «я-бы-тебя-поцеловал-а-ты?» до «съесть-тебя-хочу-тупица-ты-эдакий». Четвёртым родился грех — и взошло светило на твердь небесную. Совсем не ласковый ветер любого заставит поёжиться, но Тобио плечом не ведёт — лишь смотрит, как некрупные, даже маленькие по сравнению с его, ладошки избавляются от рубашки, скидывая её прямо на землю. Хината не приучен к церемониям, а потому на этом не останавливается и хватается за пуговицу брюк — вовсю демонстрируя выпирающее через ткань возбуждение. — Знаешь, а ты ведь можешь ещё отказаться. — Он замирает на секунду и разводит руки в стороны, то ли демонстрируя отлично сложенное тело, то ли — ширину души. — Тобио, Тобио, — шепчет он, — я не хочу насилия, дорогой. Я хочу… «Как и всё живое, любви?» — мысленно предполагает Тобио, скользя жадным, голодным взглядом по линиям ключиц, внушительным грудным мышцам, впадинкам пресса. — …тебя, — заканчивает Хината, и Тобио понимающе кивает: ну, конечно. Любовь — она ведь от Бога, по другую сторону баррикад, по его сторону баррикад. Хината высвобождает член — Тобио хватается рукой за свой, морщась от выступившего предэякулята. Нет, это не в первый раз — пубертат проходил достаточно тяжело, и Тобио, как и другие подростки, прибегал к самоудовлетворению, а после, как взрослый и ответственный человек из религиозной семьи — к самоистязанию, от чего голова кружилась, а кожа — кровоточила. Но сейчас всё по-другому: он не в своей кровати, он не расслаблен — скорее ещё сильнее напряжён, окна не закрыты занавесками, да и самих-то окон нет, и Тобио… не один. Хината здесь, его присутствие не скрыть: он сдерживает обещание, не прикасаясь, но подходит ближе, дышит тяжелее, медленно двигает рукой по члену, смущая, стонет… Ох, Боже, спаси его душу, как он стонет: закидывает голову, распахивает губы, выгибает спину, хватаясь пальцами за яйца. Это куда ярче, чем Тобио представлял, смирившись, что испытывает к внезапно навязавшемуся «другу» совсем не чистые, платонические чувства. Это куда больше, чем он, едва ли опытный, способен вынести — Тобио закусывает губу, смотрит в глаза золотые, рукой двигает, словно бешеный, неистовый, и слов боится вымолвить, лишних в этой ситуации. Любовь — она ведь от Бога, а Бог — в душе. Не в члене, сочащемся будто в последний раз, не в сердце, биение которого, кажется, разносится на несколько миль вокруг, тревожа соседей, не подозревающих, что именно происходит за высоким забором святой территории; и не в глазах бесноватых, не в глазах ликёрных, порочных. Желанных. Тобио душой не кривит и себе, дураку, признаётся: да, грешен. Возлюбил ближнего не в том прекрасном библейском смысле, а в смысле земном, человеческом, плотском. И, чёрт его побери, прогнившего, у ближнего, дышащего так загнанно, так обречённо, нет тонкой талии, длинных кудрей или скромной, но упругой груди. Ближний не родит ему ребёнка, не создаст образ благопристойной семьи. У ближнего — член, и, кстати, довольно красивый: не очень длинный, но хороший в обхвате, с пунцовой головкой и выступившими венами. Не то чтобы Тобио было с чем сравнивать: кроме своего, он членов отродясь не видел, да и не думал, что заинтересован в таком, но… Кажется, нужно будет извиниться перед владельцем овощной лавки — не судьба с дочерью его, драгоценной, познакомиться. Шимизу — девушка прекрасная, сильная, но не то. Не то она, не то. Не Хината, хрипящий, стискивающий зубы, выцеживающий короткое «Тобио», заставляющий как-то совсем уж жалко всхлипнуть и податься бёдрами вперёд — толкнуться в кулак, задевая большим пальцем уздечку. Хината приваливается ближе, опирается на стену ладонью — пару сантиметров правее, и пришпилил бы чёрные пряди к холодному, уставшему от зим камню, — но договорённости не нарушает, тело бледное не трогает, лишь в глаза заглядывает совсем уж по-бесовски. — Тобио, Тобио, Тобио… Тобио не выдерживает — жмурится, позволяя искрам мерцать в черноте век, взрываться салютами и распадаться на кусочки, угасая. По телу пробегает дрожь: нежно пересчитывает позвонки, рёбра, передаёт привет разогнавшемуся сердцу, замирает на секунду в солнечном сплетении и скользит вниз, опадая до самых стоп. Тормоза срывает, и рука, отчаянно мокрая, двигается быстрее, жёстче, так, как Тобио обычно делает это наедине — вот только в тишине комнаты нет прожигающих глаз, нет чужого дыхания, щекочущего кожу, нет ничего, что заставляло бы голову кружиться, а мошонку ныть так, словно он и вовсе никогда не кончал, копя проклятое семя в себе. Хината дышит всё быстрее, дрожит, стонет громко, откровенно наслаждаясь происходящим, и Тобио кажется, что он впервые видит его таким искренним, обнажённым — без лукавства в янтаре и уклончивости на губах. Только кажется, но Тобио хватается за мысль обеими руками, цепляется зубами, тянет на себя смело, отказываясь отпускать. «Кто любит серебро, тот не насытится серебром» — Тобио любит золото и в золоте своём, живом, не находит насыщения. Он хочет больше. — Пойдём ко мне… — шепчет умоляюще. — В комнату, Хината, пойдём в комнату, пожалуйста. Тобио и сам не знает, о чём просит, чего, глупый, возжелал. То ли, нарушив все устои, прикоснуться к телу горячему, то ли провести всю ночь в совместной молитве, пытаясь загладить грехи перед Господом Богом и Святой Девой-Матерью. Но эта неопределённость не мешает ему бесстыдно просить, дёргать бёдрами и не сводить глаз с припухших покусанных губ. Тобио тянет руку — ищет пальцами чужое дыхание, но Хината резко отстраняется, качает головой. — Мы не пойдём к тебе, — произносит он. — Не сейчас. Но если хочешь… если хочешь, то пригласи меня в дальнюю часть храма… к… востоку. Тобио замирает, но Хината времени на раздумья не даёт — падает на колени, задирает голову, буравя глазами бездонными, — такой откровенный, развратный — рот открывает, приглашая, и выдыхает смешливое: «Как и обещал, руки держу при себе, верно?» И не врёт, тупица такой: руками за свой член держится, будто в последний раз — головку зажимает, пунцовую, переходит на темп медленный, неторопливый. Дразнясь, облизывает губы, вытаскивает язык, демонстрируя потенциал. — Я приглашаю, — выдыхает Тобио, — я приглашаю, Хината, приглашаю… — вторит, словно обезумевший, словно боится, что Хината передумает, что исчезнет. Подрагивающая головка находит успокоение во влажном рту — Хината едва ли успевает несколько раз двинуть головой, играя языком с уздечкой, как Тобио стонет, изливаясь. Под веками зажигаются звёзды, и у каждой — рыжее послевкусие. Под пальцами тревожатся пряди волос, и у каждой — огненный отблеск. Тобио раскрывает глаза, и, господи, лучше бы он этого не делал — Хината осторожно слизывает пролившиеся капли с губ и демонстративно сглатывает, не разрывая зрительного контакта. — Солено, — подмечает будто бы просто так, будто бы это не его рот только что обхватывал налившийся кровью член, будто бы не в его волосы жадно зарывались голодные до золота пальцы, будто не в его янтарь впивалось ночное небо, пытаясь иссушить до дна. Тобио смущённо ёрзает, трётся спиной о камень и застёгивает брюки. — Прости, — произносит несмело, раздумывая об уместности лаконичных извинений. Хината вновь качает головой, поднимается с земли и прячет всё ещё возбуждённый член в брюки. Тобио хмурится — тело начинает замерзать, а на макушку опадают первые капли. Божественное неодобрение. Плач по пороку. — Ты не… — Успею ещё. — Хината не даёт ему договорить, привставая на носочки, наклоняясь так близко, что каждое последующее слово Тобио вдыхает с его губ: — Так что, пригласишь? Тобио пригласит — конечно, он пригласит. Пелена возбуждения сменяется острым осознанием происходящего, но если он и жалеет о чём-то — так лишь о том, что не сделал этого раньше. Не взял своё. В воздухе повисает недвусмысленное обещание — Тобио мешкает с рубашкой, не зная, то ли застегнуть на все семь, то ли, следуя красноречивому примеру, избавиться вовсе. Приглашать Хинату в восточную часть церкви — опрометчиво. Тупица-то и на пороге лишний раз не задерживается, предпочитая ошиваться под яблоней или болтать с торговцами на ярмарке, но Тобио слов обратно не берёт и на попятную не спешит, выдыхая: — Идём? Молния разрезает небеса, и Хината улыбается — несдержанно, хищно. Его лицо преображается, становится будто резче, опаснее, но Тобио не боится — он напрочь лишён страха перед этим существом. В глазах напротив окаянные черти хороводы водят, а он лишь губу жует, раздумывая, как затащить Хинату в свою келью и зацеловать всего с головы до ног, обожествляя каждый сантиметр слегка тронутой загаром кожи. Хината медлит, а потому Тобио берёт инициативу на себя — хватает за ладонь, подносит её к лицу, оставляя невинный поцелуй на костяшках, и тянет тупицу в сторону главного входа, обрамлённого парой захудалых кустиков и одной скамейкой для усталых путников. — Ты уверен? — произносит Хината, замирая на первой ступени. Его лицо непривычно бледнеет, но Тобио списывает бескровие на освещение. Церквушка возвышается над ними каменным великаном: скромная, крошечная по сравнению с другими храмами, она всё равно по привычке вызывает благоговейный трепет в душе Тобио и стыд за всё ещё щекочущее послевкусие возбуждения — разрядка лишь отсрочивает вторую волну жажды, но никак не ликвидирует надвигающееся безумие. Тобио смотрит на Хинату, на его всё ещё натянутые в области ширинки брюки. На губы, слегка дрожащие, на взгляд, внезапно потерявший былую лукавость: Хината очевидно чем-то обеспокоен, но Тобио не позволит ему сдать назад — ни сейчас, ни позже, в восточной части. Первая ступенька сменяется второй. Хината судорожно выдыхает, кашляя. Третья даётся относительно легко — лишь пальцы крепче сжимают ладонь. На четвёртой из носа стекает капля крови, замирая у верхней губы — Хината, цыкнув, вытирает рот рукой, подбадривающе улыбается Тобио и на всякий случай показывает большой палец. «В Божьей колеснице четыре колеса. У Сатаны — армия из четырёх», — рассеянно вспоминает Тобио, отворяя скрипящую дверь — давно пора смазать петли. Он тянет Хинату вперёд, но тот разжимает ладонь, падая на колени пред порогом. Ржавая чёлка скрывает лицо, руки упираются в светлый камень — Хината шипит, морщится, по его телу прокатывается крупная дрожь, но он, стиснув зубы шатко поднимается на ноги, утыкаясь стеклянным взглядом в лоб Тобио. Янтарная радужка окружена красными всполохами сосудов. — Пригласи меня, Тобио, — вновь повторяет он. — Пригласи меня перед ликом божьим. Тобио с трудом сглатывает выступившую слюну. Лихорадка Хинаты передаётся и ему — конечности колотит, и он цепляется за металлическую ручку двери с такой силой, будто только она способна удержать его в сознании. Он словно задыхается — словно погружается в толщу воды, из которой уже не прорваться на поверхность, но Хината смотрит. Ждёт. Агонизирует — от обнажённого торса распространяется тонкий запах горелого мяса. Хината плавится, горит изнутри, и Тобио готов поклясться: стоит ему прикоснуться к коже, что на первый взгляд выглядит нетронутой, как та лопнет, разлезется на лоскутки, распадётся, прожжённая. Был ли Тобио глупцом? Закрывал ли глаза на очевидное? Он покается. Преклонит колено перед Господом, попросит благосклонности на Божьем суде, замолит грехи свои и Хинаты многочасовыми молитвами, но пока он слаб как настоящий человек — создание низменное, не для неба — для земли. Пороки, желания, постыдные фантазии стискивают горло, выжимая оттуда хриплое: — Пожалуйста, Шоё. Пойдём со мной внутрь. Предательство не смыть дождевой водой, не искупить кровью и не искупать в вине — Тобио поднимает взгляд вверх, ожидая, что небеса разверзнутся над головой, позволяя невидимому орудию Господа покарать безумца. Но серое небо, затянутое тучами, плачет молчаливо. Хината кашляет, выпрямляется уже смелее, морщит нос и трясёт головой. — Это было сильно. Тобио соглашается: гореть изнутри — это действительно сильно. В церковь они входят одновременно. С опаской, маленькими шажками, двигаются между рядами старых деревянных лавок, дышат оба несмело, вновь держатся за руки, готовые подхватить друг друга. Шоё вертит башкой, рассматривает дешёвую лепнину, цокает на трещину в несущей стене. — Твоя церковь загнивает, — бьёт словами наотмашь. Не лицемерит, не притворствует — и Тобио за это благодарен. — С твоего первого появления, — фыркает в ответ Тобио. — До тебя здесь было намного лучше. И спокойнее. Тупица. Хината если и обижается, то виду не подаёт. Хмыкает с демонстративной участливостью, о ноги свои же, дурные, запинается, но гордо продолжает шагать к кафедре под осуждающими взглядами дюжины потёртых икон. Тобио не отстаёт, идёт плечом к плечу, греясь о тлеющее внутри тело. Страх сжимает горло, заставляя дышать глубже. После такого церковь не восстановить, его, предателя, не оправдать. Исповедь вычищает грехи, но всякое безумие должно оставаться в рамках, а Тобио же не просто сквернит границы дома Божьего — он принципы продаёт за красивую картинку, за руки возжеланные, за губы горячие, за помыслы чёрные, за любовь греховную. Пусть и наверняка одностороннюю. Тобио готов к наказанию — он ждёт кары Господа в виде обвалившейся на голову крыши, внезапного сердечного приступа или мучительной асфиксии. Он живо и во всех деталях представляет, как ни с того ни с сего начинает синеть, кряхтеть, кашлять прямо на глазах у застывшего Хинаты. Как лёгкие, лишившись кислорода, съёживаются, как вены выступают на висках, как губы в последний раз раскрываются, шепча что-то идиотское и безумно романтичное, как сознание ускользает, и он остаётся один в темноте. Будет ли Хината напуган? Способен ли он вообще чувствовать страх? Сострадание? Могут ли подобные ему испытывать привязанность? Любовь? Или всё происходящее оставляет грязные отпечатки только на нём, на Тобио? И да, Господь сегодня силён на выдумку: кара его, смертельная, поражает всё естество, заставляя сердце запнуться, а кровь — застыть в жилах: проникнув в восточную часть церкви, скрытую от прихожан тяжёлыми пыльными шторами, Хината выпрямляет спину, опускает плечи, облизывается хищно и одним движением скидывает со стола кубки из поддельного дешёвого золота. — Тобио, — выдыхает он. — Хочу тебя, Тобио. Хината сам не свой: его вновь колотит, он кривит губы, стонет, словно от боли или мучительного ожидания, усаживается прямо на алую бархатную скатерть, раздвигает ноги крепкие, обтянутые чёрной тканью, и с такой мольбой в глазах тянет руки к Тобио, что тот если и сомневается — то только лишь на секунду. На бесконечное мгновение, полное обрывистых «хочу» и «моё». Объятья горячи. Тобио делает шаг вперёд и прижимается к готовому для него телу — на спине сцепляются две руки-ловушки, красноречиво демонстрируя, что обратного хода нет. Да Тобио его и не искал — вовсе нет. Добравшись до желанного, он водит по гладкой коже руками, обрисовывает линии мышц, щекочет бока, вызывая тихий смешок. Он поддаётся инстинктам и, как слепой котёнок, тыкается носом наугад куда-то в шею, под ухо, вдыхает глубоко, завороженный непозволительной близостью. Всё, что было до этого — блажь. Сладкая, намекающая, но не дарующая удовлетворения: их скромные полудружеские объятья в саду, невинно украденные поцелуи или неловкие прогулки по ночам и рядом не стояли с ценностью обладания, с возможностью наконец дозволить себе большего — жадно познавать новое, переходить границы пристойного, утопать в аромате крови и боли. В грехе. Тобио хватается за чужую шею — та покрывается испариной; целует наконец губы дурные, как всегда и мечтал — те расходятся, позволяя ему проникнуть глубже, поощряя настойчивость. Тобио стонет в чужой рот, треплет рыжую макушку, притягивает, отталкивает, вновь тянет к себе, выпускает отросшие пряди, впивается ладонями в бёдра — Хината послушно раздвигает ноги ещё шире и дразнит, толкнувшись вверх. Каждый последующий поцелуй отчаяннее предыдущего. Каждый взгляд — мутнее. Руки хаотично шарят по совсем уж неприличным местам: пальцы Хинаты цепляются за его ширинку, и Тобио не отстаёт, отказываясь проигрывать наглецу — безжалостно расправляется с пуговицей и молнией, засовывает ладонь в бельё и сжимает чужой член, выдыхая. — Мокрый. Ты всегда такой мокрый? Хината цыкает, дёргая подбородком вверх. — У тебя ещё будет время проверить. Тобио хмурится — пытается разобраться в чувствах, ощущениях, в услышанном. Медлит — поднимает голову на деревянный крест, висящий на стене, смотрит на резные украшения и маленькие, совсем ветхие иконы, осуждающие его тёмными провалами глаз. Они у алтаря. Тобио в двух минутах от того, чтобы разложить Хинату, чёрт бы его побрал, прямо на столике у алтаря, чтобы взять его, тёплого, живого, такого податливого, чувствительного… Или позволить ему взять себя: стонать, выгибаться под крепким телом, просить остановиться или шептать «ещё» и «хочу». Кончить от чужих рук или без них вовсе — излиться себе на живот или в тёплое нутро, подмяв под себя разгорячённого. Хината, пользуясь замешательством, льнёт ближе. Облизывает шею, выводя языком причудливые узоры, гладит ладонями член — Тобио жмурится, боясь поторопиться и нарушить планы, — тянет к себе, сверкает глазами огненными из-под рыжей чёлки, и Тобио сдаётся: наклоняется, целует губы, сдавливает головку, заставляя Хинату сначала задохнуться, а после — рвано выстонать молящее «ещё». Он бесстыдно течёт, сочится предсеменем, и Тобио хочет опуститься на колени, обхватить губами плоть, доставить удовольствие пусть и неумело, но зато искренне — от всей души. Он делает шаг назад, готовый нырнуть вниз, припасть к ногам стройным, задрать штанины брюк и расцеловать узкие лодыжки, но Хината трактует его действия по-своему. Соскользнув легко с края стола, он хватает Тобио за запястья, притягивает обратно к себе, обдавая шею жаром: — Куда-то собрался? Тобио гневно трясёт головой: никуда он вовсе не собрался, но Хината оправдания слушать не планирует, на глупые споры время тратить не желает — ловко извернувшись, он толкает его на стол, заставляя упасть спиной на древесину и замереть, недоумевая. Рубашка, застёгнутая на две пуговицы, ничего не скрывает — Хината с нечитаемым видом скользит взглядом по коже, хмыкает, подмечая небольшой шрам на рёбрах, и наклоняется над столом, целуя впадинку у костей таза. Тобио дрожит — неловко ёрзает, хмурится, раздвигает ноги, приглашая. Ждёт. Хината фыркает. — А ты на многое готов, — подкалывает, как и обычно, будто они не на алтаре трахаться собрались, а в саду опять из-за жуков-пауков поспорили. Тобио задыхается от смущения, отворачивает голову в бок, отказываясь наблюдать, как Хината скидывает обувь, пинком отправляет в угол комнаты брюки и бельё и остаётся открытым — голым, обнажённым перед ликом Господа, в его святилище, в его доме, с его послушником. — Кто бы говорил, от тебя всё ещё пахнет палью. Хината натянуто смеётся, чешет башку рыжую, дурную, и крепким толчком заставляет Тобио подвинуться, устроиться на столе полностью — оставить лишь икры с края свисать. Резким движением ладоней брюки стаскивают с бёдер, стягивают до лодыжек, спешно роняют на пол — Тобио выгибается, как никогда чувствительный от жара чужого присутствия и прохлады пыльного воздуха. Горло сводит, пальцы начинают подозрительно подрагивать, но он молча следит за застывшим у стола Хинатой. — Кхм, — тот прочищает глотку, выгибает бровь и забирается на стол, усаживаясь на бёдра Тобио и притираясь членом. — Знаешь, обычно я седлаю рыжего коня, но… и от вороного не откажусь. Тобио выдыхает, возбуждение мешает думать, крутит мысли в разные стороны, отвлекает от сути происходящего, и он молча кивает: рыжий так рыжий. Вороной так вороной. Хината наклоняется, укладывается прямо поверх него, утыкается лицом в шею и дышит так глубоко, будто нырял в ледяную прорубь, будто вынырнул, оглянулся и понял — он и не дышал никогда в полную грудь. Никогда не расправлял лёгкие до боли, до опасного головокружения от переизбытка кислорода. Хината цепляется за плечо Тобио ладонью правой, сжимает, царапает когтями. Отводит левую в сторону, вытягивает требовательно — крохотная бутылочка лампадного масла влетает в пальцы, словно по волшебству. — Хах… с-странно… — выдыхает Тобио, наблюдая, как Хината размазывает тягучую жидкость по ладони, а потом заводит руку назад, спускаясь пальцами между бёдер. — Ну, ты же меня пригласил. «Встречай гостя как родного» — это, кажется, ваши придумали. — Тебе не… тебе не будет больно? Хината прекращает елозить, застывает на несколько секунд, а потом громко хохочет, обжигая кожу дыханием адовым, сотрясая грудную клетку судорогами диафрагмы. — Сначала ты шутишь про запах пали, а потом спрашиваешь, не будет ли мне больно от пальцев, засунутых в зад? Ох, детка, думаю, я переживу. — Хината наваливается сильнее, приподнимает бёдра, трётся членом о живот Тобио и стонет, вставляя первые фаланги внутрь. Тобио теряется, разрываемый на части: то ли перехватить инициативу и самому растянуть Хинату, наслаждаясь каждой грёбанной секундой происходящего, то ли остаться лежать смирно — чувствовать, как тупица елозит по его телу, как будто бы случайно трётся членом, дышит обрывисто, стонет рвано, качает бёдрами и краснеет-краснеет-краснеет то ли от смущения, то ли от костра адского, разведённого в святая всех святых. Там, где Тобио — дерево, Хината — смертельные языки пламени. Где Тобио строит — Хината сжирает, поглощает, разрушает всё, оставляя крохи пепла… да и те развеет случайно налетевший ветер. Хината, оттолкнувшись, резко выпрямляется. Насаживается на пальцы сильнее, вскрикивает, откидывает голову назад, обнажая крепкую шею, припухшую от судорожных сглатываний. Тобио скользит взглядом по румяной коже, неловко сжимает пальцами мускулистые бёдра и дышит через нос, стараясь взять себя в руки. Хоть немного успокоить зачастившее сердце — кажется, ещё один грубый толчок бёдрами или звонкий стон, и он лопнет, взорвётся, кончит ещё до начала, опозоренный. Хината, устроивший из подготовки целое шоу, совершенно не помогает. Тобио тянется ладонями — упирается в грудь, сжимает. Дёргается вперёд, отрывает спину от шершавого бархата, обхватывает Хинату руками крепко и тянет, роняя на себя, заставляя уткнуться носом в изгиб шеи, почувствовать тонкий запах пота, смешавшийся с ароматом масла. — Я больше не могу, — шепчет Тобио тихо, будто раскрывая самый страшный секрет мироздания. Хината вопросов лишних не задаёт — кивает, скользит рукой вниз, сжимает член Тобио, заставляя того ахнуть, и направляет внутрь, сантиметр за сантиметром насаживаясь. Тобио застывает. Член медленно погружается в жар податливого тела, бережно, но настойчиво раздвигает напряжённые мышцы, и это так не похоже на всё то, о чём он долгими бессонными ночами мечтал в своей келье, что хочется плакать — это намного, намного лучше. Он наконец сжимает в руках золото, позволяет ему струиться сквозь пальцы, истекать стонами, дрожать, заведённое, от каждого резкого хрипа или едва ощутимого толчка — Тобио держится, разрешает Хинате управлять процессом, молясь, чтобы эта идеальная пытка никогда не заканчивалась. Если в аду всегда так, то он готов отказаться от рая. Алчное торжество оттягивает окончание: Тобио наблюдает, как Хината усаживается на его бёдра до конца, выдыхает, щурится и застывает как есть — с членом в упругой заднице и улыбкой на обкусанных губах. — Ну, как тебе такая сделка? Тобио хмурится, переводит взгляд на — Господи, спаси его душу — крест, ухмыляется, выдыхает пафосное «потом обсудим условия» и толкается бёдрами вверх. Хината стонет. Он громкий, чувствительный и невообразимо жадный до своего: сверкнув глазами гневливо, начинает двигаться жёстко, упрямо, целенаправленно — Тобио только и остаётся, что жмуриться, кусать губы и просить больше-больше-больше… Будто бы он сможет выдержать. Будто бы не расколется на части под огненным всадником, будто не покроется шрамами под ладонями, скользящими по торсу. Будто не умрёт наконец счастливый — с душой, нашедшей извращённый покой. Бёдра Хинаты трясутся. Он упирается ладонями в грудь, наклоняется, целует жарко, заставляет молить о «ещё» и «подожди, останься», двигается вверх-вниз с таким энтузиазмом, о котором Тобио предпочитает даже не думать, и сжимается, плавясь в его руках. Несмотря на масло, член входит туго, ощутимо растягивая, и Тобио остаётся лишь надеяться, что Хинате действительно настолько хорошо, насколько это выглядит — его лицо, мокрое от пота, светится дикой смесью мучения, удовольствия и блядского азарта. Янтарные глаза утыкаются в крест, смотрят пристально, вдохновлённо, заставляют задуматься, о ком же сейчас мечтает их обладатель — о парне, стонущем под ним, или о Боге, передающим своё негодование через надрывные завывания ветра и скрежет старых лавок. Да, церковь оживает, потревоженная их прелюбодеянием: дерево скрипит — наводит на мысли о незваных гостях, бестелесных духах, пришедших посмотреть на большое падение; камень стонет —дерзливо подражает посягнувшим на святое грешникам; иконы плачут кровавыми слезами — слезами невидимыми, но ощущаемыми настолько явно, что Тобио уверен: стоит ему вновь посметь поднять глаза на крест, как он умрёт, опороченный, прямо тут, на столе. Интересно, как быстро Хината заметит, что трахает труп? Что Тобио давно остыл, а колом стоящий член — последствия посмертной эрекции? Хината резко насаживается, падает на него и, заставив приподняться, обхватывает плечи руками. — Не о том думаешь. Тобио не находит силы, чтобы даже кивнуть — лишь мысленно соглашается: да, не о том. Точно не о том, когда такой живой, огненный Хината медленно покачивает бёдрами из стороны в сторону, не выпускает член наружу, дразнит, заставляя ходить по краю, но не пересекать черту. Хината навязывает игру по своим правилам, но Тобио всегда заставлял с собой считаться: пользуясь представленной возможностью, он сжимает прильнувшее, расслабившееся в его руках тело, удерживая на месте, и с силой толкается бёдрами вверх. Хината вскрикивает — громко и хорошо. Тобио, довольный реакцией, повторяет раз, другой, третий. Ноги с непривычки начинают ныть, спина трещит от неудобной столешницы, но он упрямо раз за разом толкается в Хинату, заставляя его дрожать от ритмичных фрикций. — Шоё, — шепчет жарко. — Теперь я о том думаю? Хината молчит: царапает спину, сжимается, вьётся в объятьях, но не говорит ни слова, благосклонно позволяя Тобио перетянуть на себя инициативу — и тот своего не упускает: сгибает ноги в коленях, находя опору надёжнее, и ускоряет движения, едва сдерживаясь. Долго он не протянет. Смотрит на всхлипывающее золото в руках, на его покрасневшие щёки-уши-бёдра, на рыжие волосы, разметавшиеся по всему лицу, и понимает: в запасе у него совсем чуть-чуть. Возбуждение скапливается в животе, собирается по острым крупицам, ощутимо давя на поджавшиеся яйца и горячий от трения член — в глазах темнеет, во рту пересыхает, а пальцы впиваются в чужую плоть с такой силой, что Хината тихо скулит. Тобио сходит с ума. Кажется, он рычит. Кажется, дёргает Хинату на себя, кусает его глупые губы, слизывает капельку выступившей крови, толкается дико — стоны разносятся далеко за пределы алтаря — и кончает. Тело сводит судорогой — оно, больше ему не подконтрольное, выгибается, трясётся, — и Тобио мычит, а когда связки сдают — отчаянно хрипит, сжимает зубы, закрывает глаза, боясь пресыщения восприятия. Под веками вспыхивают звёзды — такие близкие, что хочется зацепиться пальцами, притянуть, завладеть, но это всего лишь алые пряди, повисшие над его лицом. Это всего лишь Хината, обмеревший в его руках. Удовольствие краткосрочно, удовлетворение — ещё впереди. Хината настойчиво трётся членом о его живот, елозит. Выпускает когти длиннющие, царапает больно, заглядывает в глаза красноречиво, и Тобио хмыкает, накрывая головку его члена ладонью. Сжимая. Хината отвечает поцелуем, и в нём столько мольбы и тихой просьбы, что Тобио вновь теряет разум, теряет контроль над происходящим — он будто наблюдает за своими действиями со стороны, обездвиженный: вот он, тот живой и разгорячённый он, выходит из всхлипывающего Хинаты. Вот отрывает спину от бархата, садится, тянет подрагивающее тело к себе на колени, прижимая к груди. Вот пальцы настойчиво смыкаются на члене — Хината выдыхает, запрокидывает голову, упираясь макушкой ему в плечо. Тобио на пробу делает несколько медленных движений — больше дразня, чем двигаясь целенаправленно. Вторая ладонь скользит под напряжённую мошонку, трёт шов, сжимает — Хината дёргается, ёрзает недовольно, чувствует недвусмысленное давление ниже. Тобио усмехается. Хината закусывает губу. К окончанию они двигаются совместными усилиями. Пальцы внутри скользят нежно, но настойчиво — Тобио ритмично трахает Хинату тремя, готовый и сам вновь кончить только лишь от чувства полного контроля над ситуацией, от секундной власти, отданной ему не только добровольно, но и с полной готовностью. Вторая ладонь трёт головку, сжимает, двигается по стволу члена так, как Тобио дрочил бы сам себе. Хината в его объятьях дрожит, хрипит, больше неспособный стонать. Его глаза наливаются кровью и, кажется, светятся в сумраке. Он закусывает губу, дёргает бёдрами, просит большего — и получает это самое «большее», карябая пальцами дерево. Тобио ускоряется — Хината кончает. Изгибается, замирает, вскрикивает пронзительно — стёкла в старых рамах лопаются, впуская в церковь бурю: дождевые капли заливают пол, собираются в лужи, ветер треплет книги, гоняет пыль, вызывает острые мурашки, воет загнанно, надрывно. Молния горестно заглядывает в то, что осталось от окон, нагнетая. Холодно. Тобио устало откидывается на спину, игнорируя беспокойство. Крест над алтарём протяжно трещит. Хината сползает со стола, держится неуверенно — колени трясутся, — ощупывает выступившие рога. Чёрные, короткие. Скорее даже рожки. Тобио закрывает глаза. Ох, чёрт. Наверное, он проебался. В прямом и переносном смысле. Но ни о чём не жалеет. — Прости, — Хината улыбается, и когда Тобио вновь готов посмотреть на него — от рогов не остаётся и следа. — Я немного… потерял контроль. Тобио хрипит что-то согласное типа «с кем не бывает». Со всеми нормальными людьми. Да и в целом… просто с людьми. Ему дают ровно пару минут на «передохнуть»: игнорируя бельё, Хината натягивает брюки, обувается, оглядывает алтарь и останавливает взгляд на Тобио, свесившего ноги с края стола. — Жертва принесена, — Хината усмехается и смотрит на потолок — туда, где за толстым слоем камня прячутся небеса. — Обсудим договор? — Какой договор? — Тобио облизывает пересохшие губы. Садится, опираясь руками на колени. В церкви выбиты окна. Крест расщеплён на две части глубокой трещиной. Ветер гуляет по закоулкам залов, но тело почему-то больше не чувствует холод — только глубокую пустоту. Удовлетворение. Извращённое спокойствие. Хината разводит руки, смеётся, демонстрируя клыки. — Тобио-Тобио, — произносит он, красуясь. — Тебе больше нет прощения. Нет места здесь, так что… присоединяйся ко мне. Тобио хмыкает. Трясёт головой. Последствия произошедшего очевидны, да и он вроде не совсем дурак. Может, немного наивен, может — доверчив. Но уж точно не глуп. Грех Иуды не создан для прощения. — К тебе? Хината хмурится. Медленно приближается, подкрадывается, обхватывает ладонями огненными щёки белые, целует потный лоб. — Ты знаешь, Тобио, мой милый Тобио. — Он трётся своим носом о его, выдыхает прямо в губы, дразнит. — Всего лишь поклянись пред алтарём в своей верности, и мы пойдем дальше. — В верности… тебе? Тобио отдёргивается, отталкивает Хинату, встаёт на ноги, собирает с пола одежду. Натягивает брюки, набрасывает на плечи рубашку, вдыхает глубоко — боязно. Нет никакой «верности», нет никакого «поклянись» — он давно отдал сердце, возложил пред ногами глупыми, пред коленями острыми, повёлся на взгляды томные, а потому сам себе больше не принадлежит. Выбор без выбора — в словах смысла нет, но прислужники Сатаны с точностью буквоедов ценят формальности. Не зря же говорят, что все юристы — от лукавого. — И что будет дальше? Я отправлюсь в ад? — Тобио говорит тихо, убеждается, что голос-предатель не дрожит, не выдаёт страха, непонимания. Неужели это всё было просто… игрой? И ради чего, ради его жалкой душонки?! — В ад? — Хината задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Знаешь, атмосферка там, ну, так себе. Агрессивная среда, вряд ли тебе понравится, — он кладёт ладони на плечи Тобио, сжимая. — Думаю, пару тысяч лет можно ещё здесь отдохнуть. Скатаемся на Мальдивы? Хочешь — в Рим или в Лос-Анджелес? Там подают отличный виски! Можно, конечно, и на Луну, но там скучно и делать особо нечего. Тобио качает головой, смотря на зазнобу, как на умалишённого. Мозг слишком перегружен, чтобы переварить услышанное: ну какие ещё Мальдивы? Какой Рим, Лос-Анджелес? Луна?! Хината несёт какую-то ерунду, но и… похер. Тобио кивает, потому что кивал всегда — потому что всегда соглашался с Хинатой, потому что пойдёт с ним до конца, несмотря на то, что знает: ничего хорошего тот человечеству не принесёт. Всадник возьмёт с земли мир. Но, видимо, не в ближайшую «пару тысяч лет». Хината улыбается. Искренне, светло — так, как не должны улыбаться существа его толка. Он хватает Тобио за руку, подносит её к лицу, целует костяшки и тянет его от алтаря, тянет прочь из зала молитв, практически полностью разрушенного ветром. Они выходят за порог. Смеются и улыбаются друг другу, словно новобрачные. Сбегают по ступенькам. Целуются под дождём. Отбегают подальше от оседающего здания — каменная крепость с грохотом распадается на куски, превращаясь в руины. Тобио сжимает золото в объятьях и ни о чём не жалеет. Через неделю они летят в Лос-Анджелес.