Раскалённые пески со вкусом Каберне-совиньон

***

      По дворцу снуют слуги, стук каблучков их тапок отлетает эхом от расписных и выложенных мозаикой стен. Узорчатые окна, выполненные эркером, повторяют замысловатые этюды цветов, ромбиков и завитушек плитки. По углам расставлены вазы из мрамора и известняка с пальмами.       Вдоль всего коридора, ведущего из одного крыла дворца в другой, тянется балкон из тесанного камня, а за перилами виднеются макушки туй и в самом расцвете бутоны бугенвиллии, готовые поспорить с закатными красками за титул самых насыщенных тонов.       Чон Чонгук для друзей и матери, именуемый Орханом при рождении, двадцати пяти лет является вторым сыном султана и, несмотря на хорошую учёбу и воспитание, временами терпеть не может официальные встречи делегаций, длящиеся от трёх часов, заботливые нравоучения отца и с теплотой осуждающий взгляд матушки-иностранки (отсюда второе имя и берет корни).       Прикрывая лицо красным шелком, ушитым золотыми подвесками танцовщиц, бренча десятками браслетов и колец на запястьях, Чон Чонгук перед очередным важным советом граждан и власти сбегает из своей комнаты, намереваясь вырваться туда, где по-настоящему кипит жизнь — город.              Такие вылазки у младшего ребенка не впервой, и часто парня за это ругали, наказывали и грозились запретом на какие-либо свободные перемещения, но ничего не действовало на уж очень любознательного и шебутного младшего. Раньше с ним сбегать любил и старший брат — только сейчас тот преемничеством занимается, и пусть он не может проводить время с Гуком как раньше, но в глазах Чон Хосока (Фуата) никогда не плескалось разочарования после очередной подобной выходки, лишь излучались искорки озорства и снисходительности.       В центре всегда можно было почувствовать себя собой и кем-то чужим одновременно. Рынок или же местный базар с тонкими улочками и еще более узкими песчаными проходами, низкими крышами товарных рядов и нескончаемым гулом совершенно разных голосов. Кто-то продаёт глиняные кувшины, рассказывая тайны его производства и скрывая свои морщинистые от работы пальцы, кто-то шелестит блокнотами в кожаной обложке, кто браслеты молодым девушкам в накидках предлагает, кто сандалии, кто саблю, в огне закаленную; на продовольственных рядах пахнет фруктами, орехами, а ближе к концу отдает благовониями и ладаном с церковных полок — кто-то папайи кусочек отрезает, что аж сок сочным водопадом льётся по ножу и деревянной доске, кто-то орехи колит, мощные женщины месят тесто для национальных лепешек и смеются громко с того, как какой-то бедолага пытается провести через аллею верблюда, вечно жующего жвачку; кругом ковры и рукоделия, блеск золота и камней, шорох мягких тканей и вихрь новостей, сплетен и ароматов духов.       Каких людей на базаре только не встретишь: и маленьких детишек, носящихся за восточными сладостями, и молоденьких совсем юных дам, чьи шоколадные глаза, обтравленные пышными ресницами, пленят хлеще Библии православного, и совсем зажарых под солнцем работяг с серьгами в ушах и банданами на головах.       Но, выходя под знойной звездой в час полуденный, попадая под профессионально-играющий саз и ловя клеточками крови ритм, пропадаешь в водовороте эмоций, чувств, схлестываешься этими волнами с землёй, каждой выставленной на продажу курицей, с каждым, кто находится в радиусе видимости, отбиваешь ладонями в такт единого дыхания и стука сердец — в такие моменты осознаешь, насколько же жизнь красива, разнообразна и прекрасна, осознаешь как хочется жить.       И после разномастного заката, скрывшегося за ровной полосой песчаных дюн, возвращаешься тайком обратно во дворец, стряхивая прилипшую грязь и снимая пропахнувшую одежду, лежишь в купальне, где вода наполнена питательным маслом и молочком, а в носу зыбят специи: куркума, шафран, пряный имбирь, зира и антепский острый перец, в глазах рябят орнаменты ковролина и висевшего заместо шатра огромного гобелена.              Вот и сейчас, вытянув стрелки на глазах, чтобы больше походить на местную служку такого прекрасного искусства, как танцы, укутав свое тело в бесчисленное множество тканей, Чон Чонгук быстрым шагом пытается удалиться из дворца, предвкушающе вдыхая запах иной жизни, за пределами расписных стен, золотых подносов и элитного кофе, заменяя его себе турочным шедевром, томящимся в раскаленных от солнца песках.       Еще с детства Орхан очень любил это чувство, когда вечерком выходишь во дворик, ныряешь стопой в песчинки и спустя пару мелких мгновений взрывов наслаждаешься обволакивающим теплом, подаренным такой далёкой, но такой заботливой и щедрой звездой.       Гук так бы и продолжил пребывать в грёзах о своем, если бы не налетел на кого-то. Низкий паренек со столь непривычной на Востоке молочной кожей, невнятно буркнул куда-то в область чужой груди, посмотрел очень уж злобно на второго сына султана и, сделав вид еще хмурее, чем до этого, обошел застопорившегося мужчину, решительно ступая своими маленькими тапочками в сторону главного приёмного зала.       Евнух, что сопровождал Чона с опаской и удивлением смотрит на своего господина, ведь тот так и стоит на месте, непонятно устремив взор сначала на руки, которыми на автомате придержал узкие плечи при столкновении, а потом в сторону упорхнувшего из виду белоснежного изваяния. Что-то за одно мгновение внутри каратнуло, щёлкнуло, сломалось и, кажется, собираться обратно воедино не хочет, потому что полураскрытый рот и дрожащие ладони выдают внутренний взрыв.              — Господин, всё хорошо? Этот юноша Вам не навредил? — Обеспокоенно поинтересовался слуга.       — Нет-нет. Всё в порядке, пойдем, — Чон с растерянности даже никаб отпустил с лица, — мы не должны попасться, — и красная ткань вновь оставляет прорезь лишь для одних глаз.              

***

             В этот раз почему-то чутье не позволило Орхану прохлаждаться на улице долгое время, он лишь перекинулся парой фраз с торгашом малахитовых изделий, помог какому-то пацанёнку высечь из дерева фигурку и посидел на ступенях семейной хибары, слушая переругивания молодой пары и снохи.       Мелкий тремор в кончиках пальцев всё не проходил, а сердечная мышца не унималась, подавая закодированные послания своему глупому человеку. «Что-то здесь явно не чисто,» — думалось младшему, да только тёмно-синий костюм из рубахи и шаровар и маленькая серебряная цепочка, соединяющая мочку уха с проколотым хрящиком — не выходили из памяти, рождая звёздочки перед глазами.        Чонгук никогда не отличался терпением, и даже рахат-лукум с щербетом не могли унять его непоседливый характер во время семейного чаепития на балкончике, он всегда сразу получал ответы на свои вопросы и добивался поставленного, не смотря ни на что. А тут, какой-то неизвестный умудрился зацепить так, что хоть все струны вырви — душа не запоёт.       Недолго думая, парень решил вернуться обратно в опочивальню, скидывая на подушки прогулочную одежду, что вечно поджидает хозяина под определенной туей в паре метров от ограды дворца. Гу провел влажной рукой по черным волосам, окатил взглядом рельефность медового тела, подкаченного в личном зале, и хотел потрапезничать свежими фруктами на веранде комнаты его матушки, что выходила на главную дорожку дворца.       Сентябрьский ветерок доносил вечернюю прохладу, даря облегчение изможденным растениям и ночным рептилиям, локоны трепались от каждого дуновения, а горячая плитка под стопами приятно отдавала накопившееся тепло.       Вдалеке виднеются огоньки города, от грозди отламывается веточка, на небе зажигается первая и самая яркая звезда, кисточка подносится к губам, очередной поток влажной свежести, виноградинка раскусывается пополам, разбрызгивая сок, но не оказывается съеденной, потому что до ушей долетает вкрадчивый уверенный голосок:       — Я буду приходить сюда каждый день и требовать аудиенции! И видят пески, солнце вам свидетель, я сделаю всё, что в моих силах.              Юноша в синем бархате и с поблескивающей в лунном свете сережкой, топает ножкой, обутой в черные туфли, и, фыркая, удаляется одиноко прочь.       И снова это щемящее чувство под рёбрами, снова стынет кровь в жилах, снова фейерверк в голове взрывается, орлиный глаз чётко вылавливает цель из поднимающегося зноя и провожает её до самых ворот.              «Два раза — уже не совпадение. И если первый раз я пытался выкинуть тебя из головы, пусть и безуспешно, я давал тебе шанс — то сейчас…»              — Кажется, это будет интересно, — сам себе говорит Орхан, качая головой и давя глупую ухмылку. А на языке вкус дорогого каберне, горечи пустыни и сладость не пойми откуда взявшейся пахлавы.