Раскалённые пески со вкусом Каберне-совиньон

***

      — Хосок! Хосок! — Впопыхах кричит на весь коридор, разбивающий эхо, брюнет, — постой!       — Гук, — старший брат измученно закатил глаза и повернулся на пятках, — чего тебе нужно? Я так-то всё еще обижен на то, что ты слинял с заседания.       — Не начинай.       — А ведь знаешь, как это важно для будущих правителей общаться с народом, слушать их недовольства и строить планы на будущее. То, что отец так снисходителен к любимому младшенькому, не даёт тебе прав не посещать подобные мероприятия.       — Брось, ты тоже у него любименький, — Орхан, наконец нагнав Чона, хлопает того по плечу и широко улыбается, — к тому же, султаном тебе быть, а я так.       — Что так?       — Буду пить, есть, развлекаться, да на женщин с базара заглядываться, — на чью реплику раздается громкое фырканье и смех.       — И всё же, — Фуат указывает рукой на дорожку перед собой, приглашая пройтись, — не расстраивай родителей, в следующий раз, будь добр, покажись.       — Кстати об этом, я вернулся достаточно поздно и настолько утомился, что собирался навзничь забыться сном, да только разбудило меня кое-что.       — Ой-ли, кое-что? — Хосок изящно выгибает бровь, желая поиздеваться, — точно ли кое-что? А то чувство одно подсказывает, что интересуешься ты подобным неспроста.       — Кое-кто. Видел одного юношу голосистого в синем.       — Так значит еще и видел, да рассматривал? — Ёрничает, — а говорил, на девушек засматриваться собрался, — за что получает тычок в бок от заалевшего брюнета.       — Так что, кто это был?       — Эх, учитель.       — Учитель? — И без того большие глаза начинают раскрываться шире.       — Учитель. Живёт на границе у нас, там же, где и преподаёт. Это что-то вроде детского пансионата на государственном попечении, они там все вместе учатся, тренируются, растут — вот только детишки и подростки из неблагополучных семей, что не способны позволить себе образование.       — Звучит и грустно, и благородно одновременно.       — Так-то оно так, да только школа пришла в упадок, требуется серьезный ремонт, а это финансы, и ладно будь там постояльцы, сейчас в корпусе проживает ровно семеро детей. Отец принял решение школу закрыть, снести её и отдать под сельское хозяйство, а этот образованный ураганчик как залетел в залу взвинченный, так и уходить не собирался пока своё не отстоит. До вечера просидел, — видимо пацан и правда зацепил чем-то брата, ибо он так ярко жестикулирует только, когда чем-то взволнован или преисполнен эмоциями, — представляешь? А потом заявил, мол, буду приходить сюда каждый день и требовать аудиенции. И ведь пришел же!       — Как пришел? Сейчас же только раннее утро.       — С шести утра под воротами торчит. И ведь жалко его, а чего поделаешь.       — Интересно получается.       — Конечно, но что ещё интереснее, — ох уж эта загадочная гаденькая улыбочка, — так это твой интерес к происходящему. Твою тягу к отцовым делам днём с огнём не сыщешь, а тут вон оно что. Мне уже начать готовиться к обороне твоей чести перед родителями?       — Иди ты! — Чонгук аж засопел напыщенно, удаляясь широкими шагами в сторону своей комнаты.       — Не туда, он со стороны сада! — Прилетает в спину, и уже через минуту мимо Фуата проносится якобы не спешащий младший.              

***

             За выпрямленной спиной журчат потоки кристальной воды, в зелени вьющегося виноградника поют птицы, заливаясь трелью, в носу першит уже от приторных чайных роз, взрощенных специально для гарема, а макушку припекает как тесто будущей лепешки в жаровне.       Вместо того, чтобы сейчас сидеть с учениками, делиться философией Мухаммад-и Валада за приготовлением всеми любимой домашней пахлавы, Юнги томится под высоким солнцем, накаляющим камни вокруг сидящего на коленях юноши.       Мин спокойно занимался стиркой на ближайшем озере, пока к нему с криками не принеслась девочка четырнадцати лет с зажатым в руке свертком-извещением о закрытии школы. Шок парня было не описать словами, не выразить картинами — ужас, страх, разочарование, обида и злость — всё вперемешку и по отдельности.       Брюнет тогда, всучив всё тряпьё смышлёной девчонке и оставив за главного своего любимого ученика, направился прямиком в администрацию прояснить столь щепетильный вопрос, но получил там лишь отворот-поворот и приписку: «хотите возразить, возражайте на приёме у султана, слушание все равно через пять дней». Юнги не Юнги, если своего не добьётся, он на своей гордости, местами наглости и бараньей упертости достиг того, что имеет сейчас, сделал себя таким, какой он есть — и знаете, совсем этого не стыдится. Мин сам в этой школе-пансионе обучался из-за весьма бедной матушки, что не могла прокормить ребенка, не то, что дать образование, именно сюда привели маленького зашуганного мальчика и показали мир, скрытый от общепринятых «глаз».       Здесь, когда еще стены пестрили детскими голосами, а площадки были усеяны смехом и ворчанием преподавателей, начался путь Мин Юнги — юноши, который из грязного пригорода в обносках смог научиться носить дорогие шелка, заработанные честным трудом, с высоко поднятой головой.       Здесь ему дали не только знания, ему дали мотивацию, цель, характер, его закалили подобно боевому мечу, оставив собственную гравировку — потому что таких детей, как здесь, не найти нигде, и каждый из них уникален — штучный экземпляр, выкованный несколькими удивительными людьми-учителями. Но даже среди дорогих фианитов затесался не огранённый бриллиант, отличающийся от сверстников увлечениями, интересами, взглядами — не раз воспитатели на него обращали внимание, не раз ругали, учили покорности, но тот ни в какую в стандарт не влазил. Вскоре к парнишке нашли подход, запрещать что-либо перестали, дорожку взлетную разве что очистили, выложили и дерзать заставили. И пока остальные довольствовались тем, что скрывалось под носом и клевали брошенное в ноги зерно, брюнет задирал голову выше, до закатившихся зрачков, перелезал самые запретные границы и из лопаток постепенно распускал слабые крылья.       Толчок полёту его был дан, и только время с опытом скелет укрепляли, надежностью обволакивая. Тогда Юнги улетел по гранту в Канаду на обучение, там выслуживался до наград, уже сверкая новыми гранями, ездил на конференции, горел тем, что познавал, изучал, изучал, изучал, даже пошел на магистерскую степень и защищался не раз, всякий раз сталкиваясь с чередой неудач, расизмом, отрицанием и порицанием, но… Юнги не Юнги — это отношение его заковало, взгляд орлиный хищный и целеустремленный без права на поражение приобрести вынудило, панцирь убрать куда подальше заставило, плечи распрямить и огромных мощных два крыла сзади расправить.       И вот, спустя столько времени, Мин не ожидал, что когда-то родные стены встретят трещинами, скрипучими половицами и продуваемыми окнами. Предыдущие работники уволились в связи со слишком маленькой зарплатой, детей стало меньше, ремонта не было слишком давно, а мягкий свет знойного утра освещает отныне сад, поросший бурьяном.       Так быть не должно.       Брюнету это место подарило второй шанс, билетик в красивую жизнь, и он был лишь одним из многих, поэтому, по своей искренней доброте душевной, Юн решил взять быка за рога и сделать всё, что в его силах, дабы восстановить память былых дней и возобновить традиции прекрасной школы, пансионата, дома, семьи — дарить жизнь тому, кто в ней так нуждается.       На силе воли и упорстве в одиночку он стал залатывать дыры, приглашал бригады для перекрытия потекшей крыши, занимался по вечерам садом, попутно давая объявления о наборе в единственный класс. Спустя три месяца подготовки и подписания бумаг последней комиссии по надлежащим и пригодным условиям на парадной дорожке появилось пятеро голодных, худых детей, позже к ним присоединилось еще два ребятёнка.       Мин сам им готовил, откармливал, отогревал привезенными из Канады пледами и одеялами, учил их базовым правилам поведения, переходя под конец на этикет; детки росли, и там пошли уже более серьезные обязанности и дисциплины: математика, философия, социология, языки — и не важно, что ученики были разного возраста, разрыв всего года в два не был сильной помехой. Помимо занятий, конечно, имели место и бытовые обязанности в виде стирки, глажки, шитья, готовки, ремонта и походов на рынок — всё между собой делилось, превращаясь в дежурство. По вечерам, утомлённые работой и сытые ужином, они все вместе собирались в главной гостиной у камина, и Юнги, совсем как их родной отец, за чашечкой чая рассказывал забавные и поучительные истории из своей жизни и редких путешествий, не забывая поругивать рассыпавших на пол кокосовую пудру с гюллача пацанов-близнецов.       Идиллия, которой так усердно добивался брюнет месяцами, нарушена одним известием, и Юн сам себе сердце окровавленное вырвет, если позволит самым худшим опасениям сбыться. Он на всё готов пойти ради своего детища и ради тех, кого сам в полёт намеревается отправить.       Поток мыслей о не беспечном прошлом и так стремительно ускользающем приятным нынешним прерывается басистым голосом откуда-то сверху:              — Солнце уже в зените, лучше собирайся и уходи, пока охрану к тебе не отправили.              Мин поднимает голову туда, откуда произошел этот гипнотизирующий звук и натыкается на весьма красивого и статного юношу, такое просто грех отрицать, — я говорил вчера Эфенди и его представителям, что не уйду, пока не отменят решение.              — Вряд ли ты добьёшься подобного своими необдуманными действиями, отец никогда не меняет своих решений, — и тут Чонгук решает выпрямиться в полную стать, не забывая побзынькивать золотыми браслетами, — не то, что бы я против столь живописной картины в саду, но все же.              Честно говоря, брюнет за свою жизнь всяких людей видел, но если бы он был скульптором, то вместо Аполлона выбрал в модели себе именно этого мужчину, стоящего на балконе.       — Рад приветствовать Вас, сын Султана, — сглотнув тяжелый ком и смахнув дымку наваждения, Юн чуть склонил голову, тут же возвращаясь в прежнее положение, — но несмотря на ваш статус и слова, уходить я не собираюсь.              Чон еще раз окидывает это каменное изваяние взглядом, недовольно цокая, и что-то шепчет охране, тут же удаляясь обратно к себе. Не насмотрелся. Ему было слишком мало этих часов, но подвергать хрупкую фигурку еще большему воздействию солнца — он не намеревался.       Краем уха он прекрасно слышал, как голосил учитель, пока его под обе руки, аккуратно, как того и требовал младший сын правителя, выводили с территории дворца, надевая на порядком горячую голову феску, расшитую красным бархатом и золотыми шелковыми нитями, к слову, его любимую феску.              Они еще встретятся — утверждение.       Вопрос лишь когда и при каких обстоятельствах.       И только Хосок, возвращавшийся с уроков скрипки, ловит взглядом вновь сбегающую фигуру Орхана, что крадётся по стопам просившего, и улыбается неизменно солнечной улыбкой горячих песков.