Ты меня похоронишь

— Какое у тебя оправдание? Шестой выглядывает из кипы бумаг, в глазах привычное равнодушие. — Чему? — устало уточняет он. Саске закрывает за собой дверь и сжимает кулак от ярости. — Ты использовал Сакуру как своего шпиона. — Она джоунин Скрытого Листа. Моя ученица. Подчиненная, — раздельно произносит Хатаке и смотрит на него как на полного идиота. — Её работа… — Она ирьёнин. И ее работа должна ограничиваться больницей, — перебивает Учиха. — Поручил бы миссию любому из АНБУ. Ты подверг ее необдуманному риску: стоило Гааре только заподозрить, что Коноха тянет руки к его Архиву, к внутренним делам Деревни Песка… Я нутром чувствую, что произошло там нечто серьёзное, с чем только предстоит разобраться. Участие Сакуры может всплыть в любой момент. Шестой полностью откладывает документы и упирает локти в стол. — Саске, я не стану обсуждать с тобой свои действия. Правила просты — я отдаю приказы, вы исполняете. Прежде чем ярость овладевает разумом Саске, Хатаке встает и, проходя мимо, кладёт руку ему на плечо. — У меня дежавю, — тон его голоса другой, в нем прячется веселая насмешка. — Когда-то ты уже просил меня отослать Сакуру. Саске не до шуток. — Стоило меня послушать, — хмуро замечает он. Какаши смеётся. — Когда же вы, ребята, повзрослеете… Теперь о другом. Ты, конечно, знаешь о происходящем. Наемники активизируются, спонсируемые Каге. Предполагаю, если их задумка не увенчается успехом, через несколько месяцев они созовут Совет с требованием выдать тебя им. Дальше очевидно: суд, вердикт, казнь… Его голос деланно безразличный, но Саске легко улавливает беспокойство. — Я с этим сам разберусь. Какаши присаживается на подоконник, скрестив на груди руки. — Знаю о твоих способах, — ворчит он, — лучше послушай мой. Не преувеличение, что ты особенный и только тебе под силу некоторые миссии. Для того, чтобы Каге поменяли своё мнение, нужно заверить их в твоей необходимости. Я отправил людей в разведку, через две недели у меня будет полный отчёт. — Хочешь поручить мне миссию? — Да, не долгую, на несколько месяцев. Потом сам созову Совет и на нем ты доложишь обо всем, что узнал. Твоя задача убедить их в нависшей угрозе и в том, что только ты можешь с ней справиться. Несколько секунд они изучают друг друга, будто ведя ментальный диалог. Саске взвешивает все варианты, уже догадываясь, о чем говорит бывший сенсей. — Измерения Кагуи. Какаши кивает. — Это займёт годы, — пусто роняет Учиха. — Очевидно. Мы не знаем, какие опасности скрыты в ее измерениях… Ты обезопасишь Коноху и весь мир, выполнишь свой долг, и как бонус — докажешь Каге свою необходимость. — Ты отдаёшь приказ, мы исполняем, — с злой усмешкой возвращает Саске. Взгляд Какаши меняется, в нем проскальзывает сожаление. Солнце мягко светит из-за его спины. — Я совершил много ошибок, потерял дорогих мне людей. Но, — он поднимает взгляд и смотрит на бывшего ученика прямо, — вас троих я сберегу любой ценой. Какаши смотрит в зеркало — так всегда ему казалось. Наруто и Сакура ему близки, но Саске… У них особенные узы. Он видит в нем себя и одновременно Обито. Видит десятки ошибок и чувствует надежду. — Ты когда стал таким сентиментальным, старик? — ощетинивается Саске, презрительно дёрнув плечом. — Возьми себя в руки и прекрати читать всякую слезливую чушь. Под маской Какаши улыбается, делая вид, что не замечает румянца на щеках Саске. — Доброй ночи, — вибрации голоса как тайные печати ложатся на сердце. Ночь мягкая и холодная, знакомая, как и каждая в Конохе. Саске возвращается домой по крышам, перепрыгивает, легко отталкиваясь стопами от нагретой за день черепицы. Ветер развевает волосы, забирается в душу. Коноха — другая. Отстроенная заново, незнакомая, отталкивающая. Она его не принимает. И странно, что во всей деревне, столько раз разрушенной, потерянной, восстановленной — его старый дом стоит нетронутым. Издевательство. Саске не знает, что предпочел бы — уничтожь время их особняк до оснований, или запечатай оно его в сосуд. Стоит признать, что в Конохе его уже давно держит только тройка людей, а не темные улицы и пустой дом — просто строение, стены да окна, прошитые болезненными воспоминаниями. Что ему здесь делать? Его место там, за воротами. И только крючок, подцепивший сердце до мяса, удерживает его в пределах. Белая кожа в свете луны, росчерк розовых волос и блеск выпитого саке на дне зелёных глаз. Невозможно не смотреть. Саске не знал, что скучать и нуждаться можно так сильно. Неизвестное, завернутое в кожу, кости и мышцы. Неизбежное, бьющееся пульсом. Убийственное в своей абсолютной силе. Саске не знает, какие слова подобрать, ему тесно в собственных мыслях. Они поглощают его с момента возвращения, с секунды, когда рука Сакуры отпустила его собственную. В ясном неотвратимом понимании, что закончилась история, несколькими росчерками перечеркнувшая его одиночество. Долгие выматывающие тренировки не помогают, истязание, медитации — все без толку. Когда ребра трещат, разрываются сухожилия под точными ударами Наруто, когда стираются костяшки, рвется ткань лезвием куная — это не бывает достаточно болезненным. Этого не хватит, чтобы подготовиться к предстоящему. Не стоило подпускать ее, не стоило подходить так близко, заглядывать в бездну. Он смог бы жить прежней жизнью. С зверем на цепи и дырой в груди — привычно. Теперь же его зверь попробовал кровь на вкус и жажду не утолить. Сакура сомневалась. Передумала. Ее молчание в эти дни красноречиво, то, как она избегала его, даже не смотрела в присутствии других, предпочла прятаться на балконе с Наруто и Саем. И целые дни она проводит в больнице, где наверняка вновь встретила своего друга. Быть с Сакурой в лесах и далеких городах легко, но здесь, в окружении своих друзей и близких ее взгляд прояснился, как и его. Ей, конечно, так лучше, проще, тем более сейчас, когда она знает о готовящихся покушениях, пусть остаётся в Конохе со своей жизнью, а ему стоит думать о долге. Зачем она предложила свою помощь? Из жалости? Зная Сакуру, она не хочет оставлять его наедине с прошлым, но доброта, прописанная в генетическом коде, только мешает, путает мысли. А они сворачиваются бесконечной вязью, уносят в водоворот. Саске пытается отвлечься, занимаясь готовкой — занятие простое и четкое, алгоритмы действий и выверенные движения. Она расстанется с ним сегодня. Это очевидно. И снова — пусть так. Это правильно. Прошло дне недели с их возвращения, разведчики Шестого должны появиться со дня на день, скоро Саске покинет деревню и отправится на задание. Путь будет продолжен, а жизнь Сакуры пойдет своим чередом. Самообман ведь должен быть более правдоподобным? Время замедляется, когда они остаются наедине в пустом холодном доме. Саске сам заговаривает о матери. Он не упоминает о ней обычно, но воспоминания приятны. И призрачное присутствие мамы в сердце дарит странное спокойствие внутреннему ребенку. Ребенку, которого он сам убил. Высокая концентрация прошлого губительна, когда его окутывают воспоминания. Саске разбирает собственную жизнь, пролистывая семейные альбомы и перебирая детские игрушки. Как мазохист, самолично вонзающий в нервные сплетения иглы. Сакура каждую иглу мягко извлекает. Ее смех физически наполняет пустоты в душе. Когда она дурачится, напоминает себя прежнюю: неуклюжую, вредную девчонку. В одной из коробок он находит свои старые блокноты — артефакты. Саске пролистывает несколько страниц, просматривая простые карандашные рисунки. Детально прорисованные кунаи с семейным гербом на рукоятке, раскидистое дерево, давно уничтоженное огнём, непропорциональную кошку, сонно лежащую на подоконнике, позирующую на кухне маму. Саске смутно помнит тот день, детали стерлись из памяти, но он помнит чувство полного умиротворения и спокойствия, когда сидел напротив матери и кропотливо прорисовывал черты лица, стараясь передать на бумаге ее нежную улыбку. — Что в них? — звонкий голос Сакуры будто режет прошлое. Саске захлопывает блокнот. — Ничего. — Тогда почему бы их не выбросить? Саске медленно выдыхает. Часть его мечтает сжечь этот дом дотла со всем, что есть, а другая цепляется за прошлое, прекрасно осознавая, что это единственное хорошее в его жизни. Цепляется за себя прошлого, того невинного ребенка, который боготворил брата и любил тайком рисовать. — Ты думал о нас? В голове Саске сотни сновидений, страхов, сомнений. Дней, когда его ненависть к ней мешалась с другим чувством. Когда абсолютная ярость захватывала его, сжигала и выливалась в мучительное желание. Или же невозможность получить желаемое вызывала такую ярость? Саске помнит, как сильно ненавидел ее, просто все, что с ней связано. Потому что все в ней, вся она была тем, что недоступно. Олицетворением жизни, которую он потерял из-за судьбы и собственных решений. Она была угрозой всему его существованию. Спасением. — Нет, — лжет он. — Я запрещал себе думать, воспоминания были слишком болезненными. Она улыбается, но глаза отстраненные и холодные. Сегодня все закончится? Саске собирается сказать ей это первым, но говорит иное: — Оставайся. Только предложив, понимает, что действительно хочет этого. Пусть она уничтожит его совсем скоро — не важно. Это справедливо. Он столько раз разбивал ей сердце… Саске не знает, почему улыбается этим мыслям, покидая дом. Мазохист. *** Странно возвращаться и не оказываться в объятиях тишины. Из ванной доносится белый шум воды, свежий ночной воздух проходит через раскрытые седзи, ведущие в сад. Умиротворение отражается в уличных фонарях, танцуя тенями на бумаге. Движения Саске точные и выверенные, хотя внутреннее напряжение сворачивается в спираль. Она избегала его с момента возвращения. Сказала, что скучала. Проводила все время в больнице, наверняка говорила с бывшим — о чем? Неужели хирург действительно ее отпустил? У неё не проснулись к нему чувства? Она сама вызвалась помочь ему сегодня. Хорошо, если ею руководит доброта, а не жалость. Резкая тишина заставляет его сглотнуть. Ещё через несколько минут открывается дверь и скрипит дощатый пол, вторя лёгким шагам девушки. Саске ждёт, не шевелясь, игнорирует мысли в своей голове. Пятнадцать дней они в Конохе и он ни разу ее не касался. А сейчас они наедине в пустом доме. Пальцы невольно сжимаются в напряженный кулак. Она не согласилась бы остаться, если передумала. Но почему она никому не рассказала о них? Даже Наруто. Это странно, вызывает… опасения. — Саске? Только благодаря вышколенной выдержке он не дёрнулся, как пацан. Её мокрые волосы тёмные, спутанные, влага оставляет следы на футболке — синей, какую носил ещё генином. На ней она висит, как и чёрные шорты, закрывающие острые коленки. Сакура смущенно убирает волосы за уши. — Это единственное, что примерно моего размера, — оправдывающимся тоном говорит она. — Взяла в твоём шкафу. Извини, если я неправильно поняла, просто моя одежда… — Можешь брать, что хочешь. Она благодарно улыбается ему и отворачивается, направляясь на кухню. Саске смотрит ей в спину — между лопаток герб его семьи. Он хмурится, наблюдая за ней. Смотрит на босые ноги, на мелькнувшие розовые пятки, когда она становится на носки, чтобы достать чашки с верхней полки, на напряженные икроножные мышцы. Прислоняется плечом к дверному проходу между гостиной и кухней. Смотрит на руки с узкими кистями, когда она наливает им чай. Помнит нежную кожу и ее прикосновения. Нежную, несмотря на тренировки, ни одной ранки или мозоли, гладкие костяшки, аккуратные короткие ногти. — Крепкий без сахара для тебя, — с улыбкой говорит она, ставя на стол чашку с дымящимся чаем, — и очень сладкий для меня, — она опускается на колени, баюкая в ладонях свою. Саске устраивается напротив. Тёплый желтый свет ламп бросает тени на ее лицо. В глазах — драгоценные нефриты. — Много ещё вещей надо разобрать? Он неопределённо пожимает плечами. — В подвале около десяти коробок. — А в других комнатах? — бойко интересуется Сакура. — Пусто. Она пьёт маленькими глотками, бросая на Саске короткие взгляды. Он почти слышит рой ее мыслей в голове. — Говори. Сакура недоуменно хлопает ресницами. — Что говорить? — То, о чем думаешь. — Я просто… Хината сказала, что ты почти каждый вечер ужинаешь у них. Но ты ведь и сам вкусно готовишь, тогда зачем? Сказать о том, что Наруто практически за шкирку хватает его и заставляет идти к ним? Или о том, что в новоиспечённой семье и в их тесном доме он почему-то чувствует себя лучше, чем в пустом особняке или необжитой квартире. Или о том, что без неё хочется выть и бросаться на стены в своей клетке. Вместо всего этого Саске лишь неоднозначно хмыкает: — Лень до дома идти, легче там поесть и потом не тратить время. — А меня ни разу не позвал с собой, — с нотками обиды произносит она. Узкая ладонь подпирает щеку. Ее волосы вьются, впитывая влагу. Сакура зевает, сонно смыкает глаза. — Поздно уже, — Саске встает, а следом за ним и гостья. Они вместе убирают со стола, а потом Сакура порывается вымыть посуду. Саске неловко, что она вынуждена этим заниматься, но с одной рукой он потратит на это слишком много времени. Саске не сразу находит объяснение ее непривычной молчаливости и растерянности, но ответ проясняется при подходе к спальне, когда Сакура нерешительно замирает на пороге. — Я на футоне лягу в гостиной, — безэмоционально сообщает он. А в голове набатом бьет — «передумала». Что-то изменилось. Может с родителями поговорила? Или с подругами. А может сама, все взвесив и воскресив в памяти их прошлое, решила закончить. — Стой, Саске-кун, — тихо прерывает она, закрывая собой дверной проход. Она смотрит на него большими искренними глазами. — Это же твой дом. Лучше я… — Нет. Ложись здесь. Когда он снова делает попытку обойти ее, Сакура цепко удерживает за запястье. — Я плохо сплю на новом месте, — тише прежнего говорит она. Этого достаточно, чтобы хватка на сердце ослабла. Им нужно несколько минут, чтобы устроиться в постели. Свежее белье приятно коже. В комнате идеальная температура — свежо и достаточно прохладно. Они лежат каждый на своей половине и смотрят в потолок, по которому ползет тень древнего дерева. — Я от тебя отвыкла. Саске выдыхает. Ещё через минуту он чувствует, как она придвигается ближе и одновременно с этим сам вытягивает руку, без слов предлагая объятья. Сакура ложится на его грудь, стройное бедро почти машинально оказывается поверх его ног. И руководствуясь тем же естественным порывом, его пальцы зарываются в ещё влажные волосы. — Спи. Через несколько минут её дыхание выравнивается, а он изучает стену, на которой изображён герб Учиха. Зверь в груди так же тихо спит. Саске просыпается резко, как и всегда. Одеяло сползает вниз, когда он садится в кровати, быстрым взглядом окидывая комнату. Двери, ведущие в сад, раздвинуты, душный летний воздух заполняет комнату. На какое-то мгновение он замирает, глядя на сочную неестественную зелень и на алые бутоны роз, будто кровоточащие раны, усеявшие землю. Захватив полотенце, идет в душ, машинально прислушиваясь к звукам в доме. Возможно, Сакура уже ушла? Он улавливает ее шаги и мурчание под нос, дверью отрезает себя от нее. В стакане рядом с его щеткой соседствует новая. Я от тебя отвыкла. А он напротив. Боги, как жалкий изголодавшийся щенок прилип к доброй руке, однажды покормившей. Глупое сравнение… Намного прочнее. Словно изначально ей принадлежала его душа, а тело приняло это лишь сейчас. Саске стоит под водой долго, позволяя холодным упругим струям очистить разум. Он чувствует себя на краю обрыва, будто тонкая нить, что удерживает его вот-вот порвется. Скоро вернётся разведчик Шестого с последними новостями, а следом Саске покинет деревню. Интересно, насколько это больно? Падать с подобной высоты, возвращаться в свой серый холодный мир, где нет солнца. Принимать казнь, смиренно склонив колени. Он нарочно медлит, надевая свежую одежду. Лохматит волосы, спуская часть челки на лицо, чтобы прикрыть глаз. Путь через гостиную на кухню кажется ему вечным, Сакура перехватывает его на пороге и радостно улыбается. — Доброе утро! Я накрыла нам на энгаве, погода прекрасная, позавтракаем там? Она не дает ему возразить, улыбка обезоруживает. Сакура переплетает их пальцы, а второй рукой как бы невзначай зачёсывает его волосы назад. Они проходят через седзи наружу, где навес скрывает дощатую террасу от душного солнца. В воздухе чувствуется запах грозы. — Я, конечно, не так хорошо готовлю, как ты, но все же, — Сакура указывает на накрытый стол и садится перед ним на колени, — у нас омлет и мои фирменные панкейки. Ну, чего стоишь? Садись! Саске двигается как деревянный, неловко усаживаясь рядом с ней. Сакура увлечено накладывает им обоим еду и наливает чай. Сад давно покинут, неухожен, от него веет угасанием когда-то великого рода. Находясь в нем, Саске всегда ощущал жуткую пустоту и тоску. Он не успевает об этом подумать, сожаления не добираются до души, отрезанные глазами Сакуры, как ножницами. Они сидят рядом, Саске в позе лотоса, а Сакура неформально, согнув одну ногу в колене. На ней его одежда, голые ноги тянут на себя взгляд, как магнит. Она следит за ним краем глаза, когда он пробует первый кусочек. — Вкусно, — коротко сообщает Учиха. Девушка в ту же секунду улыбается. — Во мне много скрытых талантов, дорогой. Я умею удивлять. Приятного аппетита. Саске не может сдержать ухмылку, сосредоточившись на еде. Рядом с Сакурой спокойно и уютно, как на берегу безмятежного водоема. Ее воздушные розовые волосы заколоты на затылке и короткие пряди задевают шею. — Почему «Сакура»? Вопрос застает ее врасплох, но Саске и сам не знает, что заставляет его спросить вслух. — Прости?.. Назад пути нет. Он отводит взгляд, находя глазами дерево в другом конце сада. — Почему родители выбрали для тебя это имя? Она наматывает на палец локон и слегка дергает. — Возможно, из-за моих волос. — Оригинально, — фыркает он. Харуно возвращает пустую тарелку на низкий столик и откидывается назад, опираясь на ладони. Она тоже изучает глазами сад, в котором тонут солнечные лучи, как в зелёном болоте. Она молчит некоторое время и он не ожидает услышать ответ. — Я спросила об этом маму, когда в очередной раз вернулась из академии, где надо мной все подшучивали, — ее отрешенный голос вынуждает обернуться. — Щуплая розоволосая плакса еще и с таким именем, — ее смешок отзывается необъяснимой горечью в груди, — родители словно поиздевались надо мной. И этот лоб в придачу… А мама ответила, что у меня особенные волосы, особенное имя, а значит я и сама особенная. Представляешь, сказать такое ребенку? — она не смотрит на него, неотрывно изучая заросли, а Саске не может отвести взгляд. Она выглядит такой уязвимой и откровенной сейчас. — Знать, что единственное в тебе — это имя и волосы, дурацкие розовые волосы, — она с затаенной грустью и какой-то привычной злостью дергает локон волос. — Когда я видела всех этих ребят: у них были техники, способности, мотивация, а я? Просто Сакура. Наверное в какой-то момент мне пришлось в это поверить, убедить саму себя, что ценность во мне — внешняя красота и «необычность». Продлилось это недолго, жизнь довольно жестко расставила все по своим местам. Я осознала, что далеко не особенная, а наоборот. Мне было невыносимо, что вы с Наруто и Какаши вечно опекали меня. И еще хуже, что ты тоже всегда это знал. — Я? Сакура морщит нос и выглядит в этот момент удивительно очаровательной. — Ты вряд ли помнишь, давно было… На одной из миссий, уже после того как мы стали генинами. Наруто и сенсей спали, а наши спальники лежали недалеко друг от друга, — Сакура сгибает локти, опускаясь ниже, она вытягивает длинные ноги и ее кожа алебастрово белая на фоне выцветшего дерева. — Мне показалось это романтичным… Луна, звезды и мы наедине, — она улыбается, будто смеется над своими мыслями. — Ты сказал, что я бесполезная и никогда не стану куноичи. Сказал, что во мне нет силы, нет ничего для успеха и я только мешаю вам. Ты велел мне уйти из команды и перестать пытаться, ведь у меня все равно не получится. Я так разозлилась на тебя. И на себя, — она затихает и, словно очнувшись от воспоминаний, переводит на него неуверенный взгляд. Саске не помнит, когда перестал дышать. — Все это вместе меня мотивировало. Я решила сделать себя особенной. Быть лучшей в своем деле, — она замолкает, задумчиво покусывая губу. — Знаешь, до той ночи ты не говорил мне такого, да, мог сказать что-то неприятное или грубое, но… ты не пытался причинить мне намеренно боль, а после это уже стало привычным. Та ночь стала чертой, пугающей и темной, бездной, в которую началось его падение. Она права, кажется именно тогда он стал постоянно злиться на нее, чувствовать непрекращающееся раздражение, ярость на грани ненависти. И эта ярость только крепла в нем с годами. — Помню. Нефрит в ее глазах растекается озерами. На сад льётся солнце и щебет птиц, но Саске не может отвести взгляд от весны, что лениво лежит в паре сантиметров от него. Само утро льнет к Сакуре, рисует узоры на коже, теряется в спутанных волосах. Он смотрит на Сакуру также, как смотрит на лес или на звездное небо. Тем взглядом, каким подолгу вглядывается в бездну или море. Сакура красивая до невозможности. Красивая, каких не бывает, ненастоящая, дымка воображения в ночной пустыни. Никогда его не волновали внешние качества, никогда в голову не приходили сравнения или мысли о прекрасном. Он никогда не видел в людях красоту — это настолько бессмысленно, не продуктивно, глупо… Какое отношение внешность имеет к шиноби? Плевать. Но она… Сакура и есть красота, олицетворение этого слова. — Я был не прав, Сакура. Ее нубы изгибаются в понимающей улыбке. — Хорошо, что ты это осознал. Наверное, его жизнь остановится. Он превратится в изваяние, когда ее не будет рядом. Часть его всегда знала, почему именно это имя — быстротечность момента, каким бы прекрасным не было начало, его всегда ждёт конец. Он может лишь смотреть, как она цветет, наслаждаться, пока она позволяет, но это прекратится так скоро, что холод сжимает сердце. Сакура наверняка уйдёт, как только разберётся в себе. Она переживет свою детскую привязанность, разрежет его скальпелями чакры на слои, увидит всю гниль, что вытечет из его тела. И тогда уйдёт, оставив его в том же одиночестве, в котором когда-то подобрала. Саске поднимается на ноги и протягивает ей ладонь. Она непонимающе смотрит на него снизу вверх. — Идем. Мягкая ладонь обхватывает его собственную. — Куда? — Харуно послушно заходит вслед за ним в дом, тонкие пальчики сильнее стискивают его руку. — В спальню. Она спотыкается от неожиданности, но не замедляет шаг. В комнате он поворачивается к ней, встречая настороженный взгляд. Саске не хочет спешить, ему нужна каждая секунда и каждый миллиметр ее тела. Сакура хмурит лоб, ее неуверенность и сомнения он слышит в каждом вдохе. Или это задумчивость? Он хочет разгладить эти морщинки. Один шаг приближает его вплотную, запах сладости проникает в легкие. Пальцы осторожно скользят вверх по ее руке и ложатся на шею. Взгляд мечется между приоткрытым ртом и потемневшими глазами. Ее пульс ускоряется, переходя в неровную дробь, когда он наклоняется и касается сухих губ. Саске отстраняется на секунду, чтобы прочесть в ее глазах согласие, но Сакура медлит, она всматривается в него пытливо, будто что-то продумывает в своей голове. И он видит, как решимость просыпается в ней. Проворные пальцы собирают подол футболки и тянут вверх, Саске машинально поднимает руку, помогая ей. Под ее затуманенным взглядом мышцы торса еще больше твердеют, горячее вязкое напряжение сворачивается в узел в животе. Саске отдаётся ее рукам, позволяет мягко надавить на свою грудь, чтобы опуститься на кровать. Сакура залезает сверху, расставляет ладони над его головой, бедра касаются его боков кожа к коже. Похоже на гендзюцу — то, что она делает. Когда совершенно простым, но гипнотизирующим движением снимает с себя футболку и бросает за спину, обнажая налитую грудь. Он бы никогда не стал развевать эту иллюзию, даже если от этого зависела бы жизнь. Воздух в нем сворачивается, рука слабеет, голова плывет, потому что вся кровь, кипящая в жилах, устремляется в пах. Сакура опускается на него, оказывается точно на затвердевшем члене, трется своей промежностью, медленно скользя вверх и вниз. Вдох его полной капитуляции вырывается изо рта и она ловит его губами, прижимается тесно, как живой огонь на каждом миллиметре коже. Ее поцелуй голодный, мокрый, он зажигает фейерверки под мышцами. Саске мало — он впечатывает ее в себя, желает спрятать в собственном нутре, не отпускать никогда. Сознание так и поступает — запечатывает эту минуту в самом укромном уголке памяти. Губы Сакуры проходятся по скулам, мажут по краю челюсти, облизывают, прикусывают кожу, особенно долго прижимаясь к месту, где шея переходит в плечо. Саске держится, пытается оставить внутри себя вырывающееся наслаждение, но шумные выдохи сдержать не в силах. Когда веки тяжелеют и закрываются, предательская легкость тут же заставляет в панике их открыть. Сакура проворно слезла с него, но секундная злость исчезает, когда она снимает с себя шорты, и тут же, не давая осознать, тянет с него штаны. Он умрет. Или уже умер. Не может Сакура в реальной жизни ползти к нему на четвереньках, нагая, не может смотреть с таким голодом и чувством собственничества. Саске пытается перехватить инициативу, но стоит приподняться, как крепкие ладони, усиленные чакрой, порывисто давят, приколачивая лопатки к матрасу. Он задыхается, а Сакура кажется пьяна не меньше его. В зеленом взгляде полная абсолютная власть над ним. Что-то внутри этому противится, нечто у основании позвоночника, но наслаждение накатывает волнами, стремится к паху и мысли растворяются. Сакура снова опускается на него, но ниже чем до этого, ее губы исследуют мышцы, горячий язык обводит напряженный сосок, вбирая его в себя. А потом ладонь опускается между ними и сжимается на члене. Если Саске все еще жив, то сейчас Сакура явно его убьет. Уничтожит. Несдержанный рык рвёт горло, Саске толкается бёдрами в ее кулак. Она проводит им вверх и вниз, короткие ногти обводят синюю жилку, она размазывает капли смазки по всей длине, но рука все равно движется сухо. Саске не знает, чего ему стоит приподняться на локте, что с ним происходит, когда он смотрит на обнаженную, растрепанную Сакуру над ним. Она вдруг убирает руку, подносит к своего рту и облизывает широко ладонь. Он кончит сейчас, если она… Влажная ладонь возвращается на место, движется чуть быстрее. Рот Сакуры приоткрыт, она смотрит на него сквозь пьяную зелень. Саске чувствует только ее движение, ноги сводят, внизу живота напряжение увеличивается, ему кажется оно разорвет на его части. — Сильнее, — коротко бросает он. Умоляет. Пытка… ебаная пытка. Ее пальцы сжимаются теснее, она подбирает ритм, который выбивает из Саске рваный тяжелый выдох. — Блять… блять, Сакура. Саске не осознает свой рык, он вообще не понимает, что с ним происходит, но еще через четыре-пять характерных движений оргазм расхерачивает к черту. Он кончает в ее кулак, открывает глаза, пытаясь собрать себя в кучу и видит Сакуру прямо над собой. Пальцы впутываются в розовые волосы, он толкает ее на себя, целуя, проталкиваясь языком внутрь. Сакура мягко отстраняется и впервые улыбается. На ее щеках появляется рубиновый румянец, что совершенно точно ломает мозг Саске. Она краснеет? Сейчас? И словно кто-то извращенный проник во все сюжеты снов и фантазий и создал иллюзию, она подносит ко рту пальцы, на которых остатки его спермы, и облизывает, пробуя его на вкус. — Блять, — припечатывает он. Это не может быть правдой. Саске зло, стыдливо, остервенело дрочил на нее с пятнадцати лет. Какие пятнадцать… Его первая эрекция — когда Сакура, ничего не подозревая, прижалась к нему спиной, прячась в тесном укрытии. Саске свалил все на гормоны и проклятый пубертат. Он не двигался и даже не дышал в темном пространстве, стараясь поднять голову выше, чтобы не задевать ее волосы. Маленькие кошачьи ушки украшали ее голову. Он жался как мог к стене за собой, но даже на миллиметр невозможно было отодвинуться. Хрупкая худая девочка абсолютно не понимала, что между его стояком и ее поясницей несколько слоев одежды. Саске готов был под землю провалиться. — Ты в порядке? — настороженно произносит Сакура, следя за изменением его лица. — Нет. Ее лоб пересекает морщина и в глазах триумф сменяется раскаянием. — Прости, Саске, не знаю, что на меня нашло… Я подумала… Он не дает ей договорить, выпрямляется, спускается с кровати, хотя ноги плохо держат. — Перевернись, — сухо бросает он. Кажется, сегодня все его фантазии воплотятся в реальность. Саске не может себя побороть, он так долго носил в себе обжигающие мысли и образы, что они срослись с его тенью. Сакура растеряна, и до него наконец доходит, что он может ее напугать. Что она подумала? Что ему не понравилось? Что он недоволен? Лицо смягчается, он наклоняется к ней и успокаивающе целует в лоб, сам не знает откуда этот целомудренный поцелуй в данном контексте. — На живот, — шепчет он, касаясь ее носа своим, и добавляет, — пожалуйста. Девушка медленно выполняет его просьбу, она упирается коленями и ладонями, розовые маленькие ступни свисают с края кровати. Саске проводит вниз по узкой спине, давит на копчик, вынуждая ее прогнуться, опуститься на локти. Сакура глубоко дышит, наклоняет голову, закрываясь завесой волос. Под ладонью Саске оживают мурашки. Он чувствует в себе дикость, адреналин затопляет мозг, в ушах шумит кровь. Вид на Сакуру невыносимый. Он становится вплотную, оставляет несколько рваных поцелуев вдоль позвоночника — ощущает, как она немного расслабляется. Мысленно велит себе быть спокойным, не давить на нее, не пугать напором. Пальцы очерчивают круглые ягодицы, спускаются ниже, между бёдер, где уже мокро и липко. Она дрожит. Сводит ноги, зажимает его, Саске успевает только шепнуть что-то глупое и успокаивающее, прежде чем обводит пальцем горошинку клитора, набухшего от желания. Ее всхлип доносится как из далека. Клитор пульсирует под его пальцем, Саске не торопится, играючи кружит пальцами, пока не проникает в нее сразу двумя и не поворачивает их внутри, кажется, под самым правильным углом, задевая самые нужные точки, потому что Сакура стонет, старательно заглушая звук ладонью. Она мокрая, смазка течет на его запястье, пока фаланги двигаются в ней. Сакура подается ему бедрами, сама насаживается на пальцы, когда он ускоряет ритм. Саске вытаскивает пальцы с характерным звуком, пошлым и откровенным, уже не справляясь с ее тихим всхлипыванием. Он пристраивается сзади, не может удержаться и водит головкой перед входом, задевая чувствительные складочки. Сакура задыхается под ним, поворачивает голову, ее глаза влажные, губы приоткрыты. — Саске, прошу… — скулит она, еще больше выпячивая задницу. Горячее темное тесное удовольствие проносится по всему телу. Саске заходит не полностью, сдерживается, мягко поглаживая узкую спину. Его пальцы переходят выше, неожиданно твердо сжимают тонкую шею, и он насаживает до конца. Их общий выдох рвёт сознание на ошметки. Первые толчки он делает медленными, тягучими, выходит почти полностью, давая ей время привыкнуть. Но напряжение сворачивается сильнее, тяжелый шар давит внизу живота, некий предохранитель в его голове сгорает к чертям и Учиха утрачивает самоконтроль. Ритм нарастает, он остервенело вколачивается в нее, глубже, резче, сжимает шею, плечо, словно боится что она отползет. Но Харуно подобного и не планирует, она стонет, перестает глушить себя ладонью, ее пальцы собирают простынь, будто она пытается удержаться на месте. Особенно сильные глубокие толчки выбивают из нее его имя, капли пота покрывают белую кожу. Плотно и мокро. Так узко. Слишком-блять-хорошо. Должна быть расплата, должна быть цена, которую он за это заплатит. Это накатывает, бьётся в нем, затопляет, толкает его с пропасти. Саске шумно дышит, заставляет себя держать глаза открытыми. Его ладонь впечатывается в изгиб талии, большой палец очерчивает особенно заметный шрам. Женский голос все громче, в нем меньше стыдливости и сдержанности, она вытягивает руки вперед, опускается ниже, угол увеличивает проникновение. Его кости, вены, сплетение нервов — все скручивается в узел, сжимается, пока не рвётся с треском. Все его мысли — крутятся вокруг неё, не помещаясь в черепной коробке. Он смотрит и смотрит, не позволяет векам расслабленно закрыться, боясь упустить даже секунду, он впитывает в себя образ, каждую веснушку и родинку. И он смотрит на изгибы, на острые кости, на белую кожу, на облако спутанных волос, на пространство между лопаток, где отпечатался призрак герба. Шаринган вспыхивает в глазу неосознанно, а Саске не знает, ощущал ли себя более живым когда-либо. И с пугающей неотвратимостью понимает, что никогда не был так близок к счастью, так близок в благодарности за то, что жив. Что он здесь и сейчас, что несмотря на все дерьмо и ошибки, она здесь с ним. На выдохе, хриплым и обжигающим голосом, убивающим его в ту же секунду, Сакура произносит «люблю тебя…» — последний пазл, ключ к его разуму, нечто незыблемое и совершенно ненормальное. Оргазм сбивает его, ошеломляет, он изливается в нее, не справляется и падает вперед, накрывая ее своим телом. Его словно бьет электричество и нужно еще несколько секунд, чтобы перевалиться набок и лечь рядом. Она тёплая, влажная и до одури красивая. А Саске распят. Его взгляд — исповедь. Некстати пролетают эпизоды прошлого, он и она, все такое пустое и глупое, его упрямство, отрицание. Он сбагривает ее в объятия, шепчет что-то нелепое заплетающимся языком в горячее плечо, когда они лежат расслабленные и уставшие в смятой постели и Сакура смотрит на него одним глазом, уткнувшись лицом в подушку. Дождь падает стеной. Монотонный громкий стук капель доносится сквозь раскрытые седзи. *** Голова пустая и легкая. Мышцы приятно ноют, как после интенсивной тренировки. Саске в какой-то момент ощущает стыд от собственной расслабленности, от абсолютной тишины внутри себя. Как будто это не он. Словно часть его, темная, болезненная, вечно напряженная, похоронена. Мысль не успевает сформироваться и занять место в голове, привычное чувство вины испаряется, тает, как снег под летним солнцем. Тело словно жиле под пальцами Сакуры. Саске лежит на спине, глядя в потолок, легкая простынь накрывает его до пояса. Харуно рядом, ему омерзительна даже мысль выпустить ее хотя бы на минуту. Она лежит поперёк кровати, очерчивает тонкими пальцами шрамы на его торсе, рисует неведомые узоры. Она обнажена, стройные ноги согнуты в коленях и щиколотки скрещены. Ливень не прекращается. Он уже давно сместил духоту, заполнив своим звуком и свежестью комнату. — Ну а привалы? — продолжает она разговор. Саске лень говорить, но он должен отвечать, чтобы продолжать слышать ее голос. Чтобы она продолжала спрашивать, интересоваться всем, что есть в нем и в его жизни. Сакура аккуратно вытягивает из него информацию о двух годах скитаний. Узнает, что он делал, с кем встречался, какие страны посетил. Или, например, как убивал время в пути. — Читал, — односложно роняет он. Косит взгляд и замечает ее приподнятую бровь. — Разные книги, в основном исторические, — не дожидается он саркастического вопроса. — Может порно, как и Какаши? — невинно хлопает она ресницами. Саске хмыкает. Рука закинута за голову, ему мягко и комфортно в постели. К этому легко привыкнуть. — С чего взяла? — Ну откуда-то же ты знаешь, — с нажимом. Сакура убирает руки, подпирает ладонями подборок как маленькая любопытная ученица. — Женское тело и… Ну то, что ты сделал в Суне. В гостинице. Со мной, — поясняет она на всякий случай. Она очень старается говорить спокойно, но на щеках все равно расцветает румянец. Саске не может взять в толк, как она может робеть и стесняться после того, что было между ними. — Справедливо и тебя спросить об этом, — он хочет раздразнить ее. Краска на лице делает ее еще более привлекательнее. Хотя… Как это вообще возможно. Ему кажется, что каждую минуту его влечение к ней увеличивается. Он не может насытиться ее телом, хочет смотреть на каждую часть ее, совершенно пораженный. Как будто резко прозрел. Он даже попробовал вспомнить, как выглядят ее родители, чтобы объяснить для себя подобную красоту. Это гены? Кто-то есть еще в мире настолько удивительный. Вторая не менее глупая мысль касается других генов. Она вспышкой проходит в голове, когда он гадает, унаследуют ли дети этот цвет глаз. Возможно, будет Учиха с розовыми волосами? — Ты подозрительно быстро учишься, — продолжает он, отрекаясь от своих пугающих мыслей. Сакура суживает глаза. — Позволю себе тебя разочаровать, Саске, но мужское тело устроено проще, — она его удивляет, произносит слова четко и ровно, Саске узнает медицинский тон ее голоса. — Не нужно быть гением, чтобы… — она делает характерное движение рукой вверх вниз, соединив пальцы в кольцо. — Подрочить? — участливо подсказывает он ей. И несмотря на вполне уверенное начало, Сакура все-таки краснеет. Саске решает добить ее: — У людей все же есть предпочтения, — ровно говорит он, — я тебе расскажу о своих со временем. Ну и одной рукой не обойтись, — красные пятна расползаются под ее прозрачной кожей, кажется она краснеет вся: лицо, шея, даже грудь. Черные зрачки увеличиваются, почти полностью заняв всю радужку. Саске поднимает руку и обводит большим пальцем контур ее губ. — Хочу твой рот. Он сказал это, чтобы смутить ее, но едва только на секунду предположил, что это возможно, что когда-нибудь, если она захочет… внутренности скручивает от предвкушения. Сакура его темный похотливый взгляд распознает безошибочно. Не разрывая зрительного контакта, она приоткрывает губы и обхватывает ими его палец. Язык юрко проходит по всем фалангам и уже через секунду она выпускает его, облизывая вслед губы. — Так? Он не знает, как сейчас выглядит со стороны, но предполагает, что абсолютно ошарашено, потому что розоволосая бестия хитро улыбается. Член твёрдый, кровь прилила почти до боли. Саске не двигается, его влажный палец завис в воздухе. Сакура беззастенчиво смеется, смех отражается от его нутра. — Ты прав, я быстро учусь. Мне нравится как ты зависаешь. — Я не… — голос не слушается и Саске откашливается. Он возвращает руку за голову, пытаясь сделать вид, что его сердце не остановилось секунду назад. — Я не зависаю. Зеленые осколки следят за ним внимательно. Сакура чуть приподнимается и заглядывает в его пустое лицо, которое он старательно держит. — Я уже знаю твои предпочтения, Саске Учиха, — серьезно шепчет она, — Ты любишь сильно, быстро и грубо. Любишь когда я кричу, — его внутренности сжимаются как под силой пресса. Интимный голос нитями прошивает тело. — Ты любишь кусать меня, оставлять свои отметины, — она склоняет голову набок, Саске ощущает как проваливается внутрь себя самого. Во рту у него сухо, член почти пульсирует. — Тебе понравилось сегодня… Сзади. Почему? Он не знает, что собирается ответить, ему кажется, что ответа просто не существует, но этот зелёный взгляд и вкрадчивый голос каким-то образом влияют на него и слова выталкиваются из горла до того, как он сам их осознает: — В такой позе ты охуительная. Как кошка. Что он несёт?! Заткнись. Липкий ужас накатывает на него. Сакура чуть улыбается. Да, ему нравятся кошки. Саске чувствует, что залез в петлю и она сейчас выбьет из-под ног стул. Гендзюцу. Какой-то извращенный тип мести за то, что он использовал такую технику против нее. — Почему? — не отступает она. Ее глаза как лабиринты, Саске абсолютно потерян в зелени. Он сдается до начала борьбы. В горле горит, как будто в него залили зелье правды. Бессмысленное сопротивление, длящееся пару мгновений, дорого ему стоит. Маленькая ладонь Сакуры накрывает его эрекцию и легко поглаживает через тонкую ткань. Конечно, она не могла не заметить. Ее поглаживания почти не ощутимы, давление минимальное, но этого хватает, чтобы Саске абсолютно позорно толкнулся вверх, почти умоляя ее. — Я представлял тебя, — постыдная правда вырывается наружу. Глаза Сакуры будто наполняются ею, темнеют. Его мысли спутаны. — Еще в Конохе. После миссии, — он говорит рваными фразами, не в состоянии сосредоточиться или отследить собственную речь. Весь фокус сосредоточен в паху, где давление усиливается. Сакура обхватывает его, также медленно вводит, прижимая член к его вздымающемуся животу. — Миссия в Кошачьей Крепости… я… Боги, блять. Блять-блять-блять-блять… Нет. Не может быть. Саске выдыхает почти со свистом. Он сомневается, что это вообще поместится в нем, потому что Сакура без предупреждения избавляет его от покрывала и наклоняется к члену, сжимая его у основания. Она меняет положение, удобней садится сбоку от него, зачёсывает свободной рукой волосы за ухо. — Продолжай, — спокойно говорит она, бросив на него быстрый взгляд. Безумие. Он свихнулся. Саске не знает как дышать, не то, что говорить. Сакура растирает влагу по члену, задерживая руку у основания, чуть сильнее сжимает и неумело обхватывает губами головку. Дрожь бьет все его тело, разум сломан, Саске не знает, как вообще существовать более секунды. Ее язык рисует узор, а затем она облизывает его, как чертово мороженное. Перед глазами мутно, сплошной туман, невыносимо смотреть на нее и знать, что она делает, что она собирается с ним сделать, это… Сакура выпускает его, поднимает подернутый дымкой взгляд. На ее губах блестит слюна и кажется смазка. — Если хочешь чтобы я продолжила, то и ты продолжай. Жаркий рот Сакуры на этот раз обхватывает его темнее, глубже, она приподнимается и помогает себе рукой, вбирая его в себя. Так туго, тесно, горячо… Это конец. Он не управляет собой, пальцы зарываются в розовые, влажные от пота волосы, давят на затылок, и он чувствует, как головка задевает ее нёбо. Выдержка, самоуважение, твердость, сила, принципы — вообще все, из чего Саске Учиха кажется состоит, выливается из него. Все Боги вселенной, он проклят или это благословление. Волна прокатывается по его спине, позвоночник будто зажат льдом. — Тогда впервые, — язык готов прилипнуть к небу, но Саске каким-то образом удаётся вытолкать из себя слова. Он мысленно клялся, что никто и никогда не узнает, особенно она, но клятвопреступление никогда не было таким неизбежным. Ее язык проходится по всей длине, пальцы осторожно поглаживают мошонку, Саске думает что разорвется на части. — В крепости. Мы залезли в чулан или… — не важно, — ты стояла вплотную, прижалась своей… ахх… своей задницей, — Саске царапает ногтями кожу ее затылка, ему не удается вместить это в себя, он весь в каком-то опьяняющем плену, удовольствие растекается по всему телу, даже пальцы ног сжимаются. Его воспоминания еще больше разжигают возбуждение, — Я не хотел, не думал, просто потом, дома, ночью, — он рвано шипит, — все еще было, — он имеет в виду эрекцию. Он справился с ней на миссии, просто постарался думать о всем самом омерзительном (Наруто, например), но дома это вышло из-под контроля. Один раз. Свалил все на возраст, первые гормоны, просто физиология. — Я дрочил здесь, в спальне, и убеждал себя, что думаю не о тебе, и… — стон раздирает его горло, вырываясь рыком, рука сильнее стискивает волосы, Саске толкается навстречу ей бедрами, его отрезвляет мысль, что он может сделать больно и он старается не давить, но Сакура сама заглатывает глубже и он упирается ей в горло. Мать твою, его душа или что-то вместо нее покинет тело. Она слишком невероятная, такая чувственная, открытая, пугающе-абсолютно-неизбежная. — Я кончил, глядя на твою фотографию, — если бы Саске мог соображать, он бы осознал, какой стыд признаваться в этом. Каким извращенцем себя выставляет, признаваясь, что дрочил на свою подругу, не отрывая взгляд от их обшей фотки, где она такая милая и наивная, где она совершенно далека от всего подобного. Блять, это же были он и Сакура. Саске кажется, что сосуды лопаются под кожей, он закатывает глаза, силой вжимая затылок в подушку. Ведь потом он с ней общался, дерзил, грубил, делая вид, что той слабости не было. Он и себе пытался внушить, что Сакура никакого абсолютно отношения к произошедшему не имела. Рамку он засунул в ящик стола, чтобы забыть. Но каждая мысль, каждый рваный сон, каждый долгий взгляд отпечатался в нем навсегда, осел внутри удушающими фантазиями. — Я представлял, как трахаю тебя сзади, — его глаза сомкнуты, он стискивает зубы, растворяясь в ней. — Глубже, Сакура, глубже, пожалуйста, да… Оргазм сотрясает его, лишает на какое-то время вообще всего, резонирует от каждого органа. Саске кончает ей в рот, толкаясь несдержанно, проваливаясь в нее, улетая. Он перестает существовать, превратившись только в чистый необъяснимый кайф. Его пальцы так и остаются запутанными в волосах. Сакура аккуратно высвобождается. Тишина звенит, запах возбуждения и смазки плотно заполняет комнату. Харуно вытирает рот краем простыни, так же протирает его бедра и член от спермы. Боги… — Сакура, — голос сломан. Она смотрит на него спокойным взглядом, на дне зрачков триумф. Сидит на коленях справа от него, сложив перед собой руки. Хорошая девочка, прилежная ученица, не хватает только формы. Вместо нее — нагая кожа. Ее тонкие ключицы, маленькая налитая грудь, впалый живот и острые тазовые косточки. — Ты… Спасибо. Нелепо. Как глупо. Она суживает глаза. — Маленький обманщик, — шепот проходится по нервным окончаниям. — Твои предпочтения — это я. Она звучит совершенно уверенно и непоколебимо. Саске не представляет, должен ли вообще пытаться ей возразить. — Я — твой фетиш, — ее брови ломаются в изгибе, и он понимает, что она на самом деле потрясена этим. — Мне казалось, что я выдумала нашу связь. Выдумала твое отношение ко мне… особенное. Ты заставил меня поверить, что был абсолютно равнодушен, а мои сомнения беспочвенны. Заставил поверить, что все эти моменты, случайности, твои взгляды, слова — что все это только в моей голове. — Я был не готов… к тебе. Саске подтягивается выше и садится, прислонившись спиной к изголовью. Сакура растерянно качает головой. — Пойду в душ, — она выбирается из постели, по-хозяйски достаёт чистое полотенце из его шкафа и покидает комнату. Ему остаётся только провожать ее фигуру взглядом и гадать, насколько сильно он облажался