Присутствие

Свет фонаря выхватывает из темноты две фигуры, стоящие за воротами. Порядком утомившая всех своими нелепыми страданиями Тонкс, и Поттер, разумеется. Одного взгляда на него достаточно, чтобы внутри поднялась огненная лавина ненависти. Я безучастно рассматриваю его окровавленное лицо и бордовые пятна на футболке. Но внутри неконтролируемый ураган набирает мощь. Приходится скинуть часть этой злости на девчонку, иначе, Мерлин свидетель, я убью Поттера прямо у ворот школы. И гори оно все в адском пламени. Моего самообладания хватает меньше, чем на минуту. В которую укладывается внутренний монолог. Он не в состоянии просто добраться в школу на поезде! С кем он успел сцепиться на перроне? Наверняка с кем-то из моих слизеринцев. И я уверен, что он это заслужил. Поттер заслужил все, что с ним происходит. Орден прыгает вокруг этого неуча, как цирковая собачка. Только чтобы герой дожил до очевидного финала. Каких чудес ждет Альбус от бездарности? Как он может поставить все на Поттера, а сам… — Думаю, следует оштрафовать Гриффиндор на пятьдесят баллов за ваше опоздание. Я говорю что-то еще про баллы, которые совсем скоро вообще перестанут иметь значение. Про его эффектное появление. Поттер молчит, но его почти трясет от сдерживаемого гнева. И я пью его ненависть с упоением. Ты ни черта не понимаешь, мальчишка. Ты даже представить себе не можешь, что стоит на кону и как важна твоя роль. Какие ошибки совершаешь. И кому за них расплачиваться. Мне, Дамблдору, идиоту Блэку, в смерти которого виноват, конечно, его же крестник. Не знаю, что удерживает меня от того, чтобы произнести это вслух. Думаю, директор расстроится, если этот паршивый учебный год начнется с убийства. Даже моего. — Без мантии. Пойдете у всех на виду — я уверен, именно этого вы и добивались. В его ответном взгляде я читаю именно то, на что рассчитывал. Мы презираем друг друга, и это взаимно. И будем верны своим чувствам еще очень долго. Кажется, в это самое мгновение, у двери в Большой зал, мы оба подписываем договор, который пылился в шкафу с момента поступления Поттера в школу. И ждал, когда мы созреем. Я понятия не имею, что написано в его части этого договора. А вот в моей по центру большими красными буквами значится «безысходность». Число и подпись. Я в отчаянии и за это ненавижу. Я хочу спасти тебя, но не представляю, как. Я готов отдать жизнь за тебя, но это ничего не изменит. Поэтому никаких других взглядов не будет. Иди. — Призраки, они просвечивают… Мы обречены. Эта мысль бьется в виске, пока надежды магического мира в тишине изучают главу про круциатус. А я смотрю Поттеру в макушку и еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Мы все умрем. Сначала Альбус, потому что я лично его прикончу в подходящий момент. Потом это лохматое чудовище в мстительном порыве зарубит меня мечом Гриффиндора, как когда-то василиска. Ну а Лорд просто задушит его голыми руками. Потому что у Поттера призраки просвечивают, а из всех заклинаний он в критический момент помнит только экспеллиармус. И все. Война закончится. Двадцать лет надежд и усилий утонут в Черном озере вместе с нашими трупами. Жаль, что завещание я написал уже много лет назад — не на что потратить драгоценный вечер. Не проходит и недели, как Альбус подтверждает мои панические догадки. Поттер ходячий мертвец. Это не мешает ему исполосовать Драко моим же заклинанием. Если бы я бежал из подземелий чуть медленнее, Обет убил бы меня на подлете к женскому туалету. Интересно, кто тогда помог бы директору в его запланированной эвтаназии? Лениво листая картинки в голове Поттера, я вдруг понимаю, что нарушаю пункты нашего договора. Потому что на ненависть мне не хватает сил. Я устал. Месть с разбором архивных похождений мародеров выглядит жалкой. И те часы, которые мы проводим вместе с Поттером в гробовой тишине — это прощание. Осознание приходит катастрофически вовремя. Во время отработки, которая станет последней, правда, я об этом пока еще не знаю. Перо в моей руке замирает. Время останавливается. Я смотрю, как Поттер выполняет никому не нужную работу, которую я придумал за бокалом вина после очередного визита к Лорду. Пальцы перебирают карточки, лицо спрятано за челкой. Уверен, он мечтает сейчас быть в другом месте и с другими людьми. Наверное, с девчонкой Уизли — Хогвартс полнится слухами. Но с ней у него нет будущего. Его вообще нет. Ни у него, ни у меня. И разница между нами только в том, что я это знаю, а он поймет чуть позже. В ту минуту в том кабинете я впервые за многие годы испытываю погребенное под завалами отчаяния чувство сопереживания живому человеку, сидящему рядом. И не будь мир таким, какой он есть, я бы сделал что-то безумное. Не знаю. Я бы обнял его. Предложил бы сбежать. Спрятаться. Забыть чертово предназначение. Просто отказаться от него — пусть Лорда убьет кто-нибудь другой. Плевать на Альбуса, на долги, на чувство вины. Плевать на этот проклятый магический мир. Поттер должен жить. Он должен. Пожалуйста. — Северус, пожалуйста… Гравий скрипит под подошвой ботинок, и я стараюсь сконцентрироваться на этом звуке. Счастливая Лестрейндж, как заведенная, повторяет одну и ту же фразу, от которой меня мутит. Малфой-мэнор ждет новостей: свет из многочисленных окон падает на ухоженную лужайку и белые холмики. Я принимаю их за надгробия, что в данной ситуации чересчур символично. Но это всего лишь спящие павлины. Много лет назад мы с Люциусом договорились, что если вдруг случится катастрофа, он скажет: «Мой любимый павлин накануне скончался». А я в такой же ситуации должен сказать, что испортил любимое зелье. Предполагалось, что это знак смертельной опасности или какого-то необратимого события. По спине течет струйка пота. Одежды, под которыми я большую часть жизни прячу душу, а не тело, — не лучшее одеяние для побега и несостоявшейся дуэли с Поттером. А летом жарко даже на болотах Уайлтшира. В ту ночь я доиграл свою роль до конца. Испортил все любимые зелья, взорвал к чертям лабораторию, но доиграл. Это был мой Гамлет, моя пятая симфония, мой философский камень. Люстры холла Малфой-мэнора превратились в прожекторы, а профессор Снейп вышел на эту сцену блистательным солистом лучшей из опер. В этом теле он остался один. А тот, другой, летел во тьму с Астрономической башни. Вслед за Альбусом. Потому что говорить, думать, ходить и надменно улыбаться мог только Профессор. Я и не заметил, что уже давно дал ему имя. — Северуссс, браво. Профессор коротко кланяется: раньше похвалой Лорда считалось отсутствие привычного круциатуса на рауте. Ну а эти слова вполне можно считать индульгенцией и коронацией в первое лицо ближнего круга. Я польщен. Я смущен. Я мертв внутри. Пробки вылетают из бутылок с шампанским, и оно льется рекой по коридорам поместья. Хохот Беллы не заглушают даже восторженные вопли моих многочисленных коллег. «За смерть Альбуса Дамблдора!» Моя рука поднимает бокал, губы растягиваются в абсолютно искренней улыбке, которая копирует выражение лица Лорда. Никогда раньше или позже я не видел его таким счастливым. Совершенно чудовищное зрелище. И я вовремя вспоминаю, что вот он, подходящий момент, чтобы спасти Драко. Мой тост о том, что без младшего Малфоя мы бы никогда не справились с этой задачкой. Что он трудился весь год, забыв о сне, еде и здравом смысле. А я просто завершил ту огромную работу, что проделал мой крестник. Хозяин видит меня насквозь и понимает, что именно я делаю. Но прощает эту маленькую человеческую слабость. Драко отделывается традиционной пыткой. Его отец кладет руку мне на плечо и незаметно для всех уводит меня с этого праздника жизни, шепнув жене, чтобы домовики принесли больше алкоголя и закусок. — Люциус, я испортил свое любимое зелье. — Я знаю. Пойдем. Пока он ведет меня в свой кабинет, я не могу перестать улыбаться. И вышагивать, как королевский гвардеец, гордо задрав подбородок. Чуть впереди такая же прямая спина лорда Малфоя. Белоснежные волосы падают на плечи. И только присмотревшись, можно заметить, что в них то тут, то там мелькают седые пряди, которые появились после Азкабана. Или после того, как наш предводитель прописался в его доме и уничтожил его палочку. Впрочем, Профессору нет до этого дела. Дверь за моей спиной закрывается. Я слышу, как Люциус произносит запирающее и заглушающее заклинания. А я стою, убрав руки за спину и оглядываю кабинет, как класс зельеварения во время контрольной. Судорога озноба пробегает по спине, которая еще полчаса назад истекала потом. Краем сознания отмечаю, что у меня болят ноги от бесконечной беготни, от голода крутит живот, а под ребрами, где всегда что-то назойливо стучало, тотальная тишина. У меня сердце не бьется. И это пугает до дрожи в коленях. От чего я быстрее дышу, но вдохнуть не получается. Рука тянется к горлу и срывает верхние пуговицы сюртука. И рука не моя. Малфой ловит мой ошалевший взгляд и без предупреждения с размаху бьет меня ладонью по щеке. Так, что я пошатываюсь, а в ушах звенят те бокалы с шампанским. — Выпей. Захлебываясь, я залпом опустошаю стакан — по ощущениям с чем-то вроде абсента — отбрасываю его в сторону и просто складываюсь, как карточный домик. Ноги перестают меня держать, руки отказываются предоставить опору. Я падаю. И падаю. И кричу. А потом лежу на шикарном малфоевском ковре, смотрю на лепнину под потолком и задаюсь вопросом, зачем когда-то в прошлой жизни Джеймс Поттер спас меня от своего друга-оборотня. Не самая плохая смерть. В данных обстоятельствах даже чудесная. — Спасибо за Драко. — Он мне тоже не чужой человек. — И все же. — Если министерство падет до конца лета, я стану директором Хогвартса. — Безусловно. Лорд не оставит своего верного слугу без награды. Малфой сидит в кресле и наблюдает, как я пытаюсь поднять тело хотя бы в сидячее положение. Его спокойствию позавидовали бы все школьные призраки. Хотя мы тут все призраки. Или станем ими рано или поздно. После сегодняшнего я вообще не уверен в том, что еще жив. Но сердце снова бьется. — Люциус. — Молчи. Ты не должен ничего рассказывать. Он перетряхнет мое сознание, как коробку с конфетти даже без палочки. Если тебе действительно есть, что сказать — не смей. Иначе мы не доживем и до осени. — Я не уверен, что мы доживем до завтра, а ты об осени. — Ты в курсе, что профессор Снейп не умеет улыбаться? Если бы Лорд не был так ослеплен смертью старика, он бы понял, что ты не в себе. Впредь будь осторожнее. Профессор не улыбается. Не смущается. Разумеется, не плачет. Ему чуждо сочувствие, раскаяние, любовь. Особенно любовь. Он был создан не для того, чтобы любить. У него нет друзей, но один почему-то сидит рядом. Но я не могу сказать этому другу ровным счетом ничего. Потому что за столько лет, сколько ни бился, не смог научить его окклюменции. И не то чтобы у нас было много времени на практику. Уж всяко меньше, чем с Поттером. А результат один. — Надо возвращаться к остальным. Наше отсутствие заметят — будут вопросы. — Скажем, что я был так взволнован успехом, что мне срочно потребовалось снять напряжение. — Прозвучит двусмысленно. — Добавим в копилку многочисленных слухов о нас еще и этот. — А с женой потом объясняться мне. Малфой рывком поднимает Профессора на ноги, возвращает на место пуговицы сюртука и убирает след, который, очевидно, остался на щеке от его пощечины. Вкладывает мне в руки бокал с шампанским — непонятно где он его достал — и салютует своим. — За смерть Альбуса Дамблдора. — За победу Темного Лорда. Удивительно, до чего изобретательна может быть человеческая психика в попытках сохранить себя в целости. Она способна создать новую личность. Изменить реальность, убрав в слепую зону все неудобные конструкции. Она заставит забыть, кем вы были, где находились, что делали, и как на это реагировали окружающие. Исключительно вопрос выживания, ничего более. Осень девяносто седьмого года выпадает из моего мозга, как ненужный паззл. Рассыпается невнятными осколками, которые нельзя привязать ни к одной дате. Вот передо мной Большой зал, полный притихших студентов с размытыми лицами. Вот я куда-то иду, что-то ем, с кем-то разговариваю. Надо всем этим висит портрет Дамблдора. Мелькают заголовки «Пророка». А потом щелчок — и Рождество. Снег за окном. Тиканье часов в тишине. И я, сидящий в темноте за чужим столом в чужом кабинете, сжимаю в пальцах клочок бумаги, который принесла сова Малфоя. — Поттер был в Годриковой лощине. Его чудом не поймали. — Значит, уже совсем скоро, Северус. Надо выяснить, где они будут в ближайшее время. — Если продолжат в том же духе — в могиле. Впрочем, Поттеру в любом случае только туда дорога, не правда ли? Альбус на портрете за моей спиной вздыхает. И я не обернусь посмотреть, как он поджимает губы и отводит взгляд. Этот разговор лучше не начинать. Потому что финал предсказуем: я буду орать на масляную живопись, кидаться вещами, хлопать дверьми. А потом вспомню, что в этом чертовом замке не могу нормально поговорить ни с одной живой душой. Только с портретом старика, которого сам же и убил. Какая ирония. В ту рождественскую ночь Хогвартс подарил мне Поттера. Я очутился в каком-то странном сооружении из ткани. Судя по всему, в палатке. И даже не сразу понял, на кого смотрю. Он спал на одной из кроватей, положив ладонь под впалую щеку. Как всегда лохматый, исхудавший и с двумя маленькими морщинками между бровей, которые появляются, если постоянно хмуриться. В свитере даже под одеялом и с палочкой, зажатой в руке. Сам я давно уже сплю только так: на случай, если придется вдруг посреди ночи бежать спасать его. И больше ничего не происходило. Поттер спал. Я смотрел. А потом проснулся с пониманием, что же на самом деле в моей жизни пошло не так. Не много лет назад — там все понятно: я идиот и сделал неправильный выбор. Именно в этом году. Неприятно осознавать, что мой мир держится на одном неуравновешенном подростке, которому жить остались часы, дни или, при наилучшем раскладе, месяцы. Еще обиднее признаться, что я сам выбрал его в качестве константы в день смерти Лили. И уж если быть до конца честным с собой, то волшебство изумрудных глаз уже давно не имеет значения. Долг, вина, совесть — годы пожрали все, до чего дотянулись. А Поттер остался. Он всегда был где-то рядом. Я знал, что он спит в гостиной Гриффиндора или шляется по школе в своей дурацкой мантии. Что он в Литтл Уингинг, в доме Уизли, в Запретном лесу или на квиддичном поле. Он присутствовал. И моя жизнь каким-то образом становилась размеренной, предсказуемой и разложенной в алфавитном порядке. А теперь я не могу вспомнить, что ел накануне за ужином и какое сегодня число. Мое утро начинается с причастия первой полосой «Пророка» и лихорадочной надежды, что я не увижу там его фото в траурной рамке. Я боюсь сов, приносящих письма, портретов, которые могут что-то рассказать, и знакомого жжения на левом предплечье. Поэтому когда я, наконец, вижу, как он раздевается, чтобы нырнуть в озеро за бесполезным мечом, мой мир впервые за много месяцев обретает четкость. Хотя бы мысленно я могу снова отругать Поттера за неосмотрительность и отсутствие мозгов. Как он выжил столько месяцев, если без вопросов уходит в чащу за незнакомым патронусом?! Ночью. Один. И прыгает в ледяную воду, не подумав, как, собственно, меч оказался в этом лесу. Часть меня ненавидит Альбуса за то, что он воспитал бестолковую, но очень храбрую марионетку. А другая часть облегченно выдыхает. Я снова чувствую себя целым. И до весны в моей памяти почти нет провалов. — Северус, боюсь, у меня не очень хорошие новости. — И вам доброго утра. Я прерываю Дамблдора взмахом руки. Мне жизненно необходимо выпить чашку крепкого кофе. Желательно, с виски. Будни в этом замке изо дня в день становятся безумнее. Полночи я бегал по школе под дезиллюминационными чарами, спасая студентов, у которых в черном списке мое имя значится сразу после Волдеморта. Пивз из меня получился отличный: Кэрроу уверены, что полтергейст объявил им войну. Сопротивление цело, никого не будут ласкать круциатусом на отработке, а Выручай-комната скоро разрастется на целый этаж. Не знаю, чем там занят Поттер, а мы тут во всю веселимся. Под утро, когда я успел переодеться в пижаму, на нашу вечеринку даже заглянул Темный Лорд. Сказал, что хочет прогуляться по Запретному лесу. Непонятно только, зачем я ему понадобился — гулял бы на здоровье, кто ему указ? Пришлось встречать его у ворот, кланяться, наспех придумывать любимые им истории о наказании магглорожденных студентов. Не зевая. В итоге спал я часа полтора. — У меня есть основания полагать, что Том попытается тебя убить. — Надеюсь, я успею позавтракать. — О, я не думаю, что это произойдет сегодня. Однако тебе нужно подготовиться. — Я уже шестнадцать лет готов. Разве что не определился с местом. Можно заказать гробницу и поставить ее рядом с вашей. Представьте: одна будет из белого мрамора, вторая — из черного. Минерва лишится чувств от восторга. Конечно, если доживет до этого счастливого дня. Что маловероятно. — Северус… Местные домовики варят на редкость отвратительный кофе. Но он бодрит не хуже перцового зелья. Залпом опрокинув в себя последний глоток, я, наконец, поворачиваюсь к портрету. Альбус смотрит на меня этим своим понимающим взглядом, от которого я на пару мгновений перестаю жалеть, что убил его. — Ты должен максимально отсрочить этот момент и постараться выжить. — Зачем? — Гарри. Тебе нужно рассказать Гарри, что ему предстоит сделать. — Ах, это. Разумеется. Мы должны умереть в нужный момент. Не беспокойтесь, Альбус, мы с Поттером в полной мере оправдаем ваши ожидания. — Перестань. Ты знаешь, что я не хотел такой судьбы ни одному из вас. Конечно, не хотел. Только все эти разговоры про «человека определяет выбор» не стоят и сикля. Я спросил однажды у еще живого Дамблдора, что случится, если я решу не говорить Поттеру, как ему следует умереть. И он дополнил картотеку моих кошмаров новым. В нем зеленые глаза превращались в красные с вертикальными зрачками. Голос шипел заклинания, которые оставляли от меня кровавое месиво на полу. Жуткий хохот разлетался под сводами Большого зала, усеянного мертвецами, как шотландские холмы маками. И тогда я понял, что выбора у нас никогда и не было. Только удачные совпадения. — Мне казалось, Лорд доволен тем, как идут дела в школе. Он с сентября ни разу не вызывал меня на собрания. И не припоминаю, чтобы сегодня утром он бы зол или разбрасывался непростительными. — Том избегает тебя, потому что боится. Ты смог убить человека, который много лет доставлял ему массу хлопот. Но это не главная причина. Прежде всего, он боится Гарри и ищет оружие, которое сделает его непобедимым. К сожалению, цепочка неверных выводов рано или поздно приведет его к тому, что ты единственный человек, который мешает ему обрести желаемое. — Вы опять говорите загадками. Что за выводы? Это как-то связано с его сегодняшним визитом? — Не имеет значения. Пообещай мне… — Не умирать? Ваши просьбы из года в год становятся все менее выполнимыми. — Именно поэтому самое важное я доверяю тебе. — И Поттеру. — Да. Кстати, Гарри сегодня ночью побывал в Малфой-мэноре. Моя рука судорожно сжимает край стола, а сердце падает куда-то к основанию Директорской башни. Альбус едва заметно улыбается в бороду и подмигивает из-под очков-половинок. Как жаль, что нельзя убить портрет. Но однажды я его сожгу. Клянусь Салазаром. — Полагаю, он жив? — Разумеется. Сейчас он в безопасности в одном из штабов Ордена, защищенном заклятием фиделиус. Не беспокойся. А я и не беспокоюсь. Часть моего мозга, которая призвана беспокоиться за Поттера, в этом году окончательно атрофировалась. Потому что я больше не могу его защитить. Я понятия не имею, где он. Не понимаю, зачем он что-то делает, и есть ли вообще смысл надеяться на благополучный исход. Не для нас, конечно. Когда Люциус срывающимся голосом в красках повествует о событиях той ночи, я просто молча пью виски. Часы идут назад. Список того, что я хотел бы еще успеть в этой жизни, абсурдно длинный. Поэтому разумнее сократить его до одного пункта. Но мое сознание отказывается даже выдать нужную формулировку. И я только смею надеяться, что не смогу увидеть последствия. Что Поттер не умрет у меня на глазах.

***

Наш Лорд плохо кончит не потому, что он давно и бесповоротно рехнулся. История знает достаточно безумных правителей, которые успешно царствовали многие годы и вели за собой толпы восторженных последователей. Его зацикленность на подростке тоже вполне преодолимый рубеж. Я до сих пор не знаю, кто в итоге назначен на роль преемника героя, если Поттер обречен. План Дамблдора кажется мне насквозь гнилым и несостоятельным. Но даже это не спасет Повелителя. Беда в том, что он слишком любит театральные эффекты и поговорить. Если бы Лорд тратил меньше времени на болтовню и вернисажи, мы похоронили бы Поттера вместе с Диггори еще три года назад. На этой мысли я сползаю на пол у колонны в директорском кабинете и сжимаю левую руку, пытаясь вернуть ей чувствительность. Эхо ледяного голоса еще звучит в голове. Какой оригинальный способ сообщить новости. — Поттер скоро будет здесь. И Лорд. Как думаете, стоит надеть парадную мантию? — Ты должен найти Гарри до того, как в Хогвартс прибудут члены Ордена и авроры. Иначе… — Альбус? — Да, мой мальчик. — Я увольняюсь. Наверное, это нервное истощение, усталость и чудовищный страх, который не может найти другого выхода. Потому что Дамблдор прячет смешок в бороде, а я не могу сдержать глупого хихиканья. И позволяю себе этот минутный приступ безумия, баюкая левое предплечье и переглядываясь с портретом. Потом обязательно случится. Потом я, конечно, возьму себя руки, стряхну пыль с сюртука. Выпью залпом с десяток разноцветных флаконов, не чувствуя вкуса. Потом я признаю, что этой ночью у меня нет права на сомнения, надежды или лишние сантименты. Пообещаю себе слишком много из того, что невозможно исполнить. Все потом. А сейчас я хочу сидеть на полу и почти смеяться. Представлять, что время обернулось вспять. И за окном весна совсем другого года. И Альбус с лукавой ухмылкой подвигает ко мне фарфоровую корзинку с приторными леденцами. Часы идут в правильном направлении. Фоукс издает нелепое щебетание даже во сне. А я забыл, что пришел жаловаться на Поттера и его наглые вылазки в Хогсмид, потому что уже час слушаю байки о молодости директора. Но самое отвратительное — мне это нравится. И эти разговоры, и поттеровские выходки, и даже чертовы леденцы. — Северус. Тихий голос останавливает меня на пороге неизбежного «потом». Слова не имеют смысла. Часы безнадежно сломаны. А из окна видна белая гробница на берегу Черного озера. Я почти готов. — До встречи, Альбус. Моя война сегодня пахнет землей, пылью и обреченностью. Огненные вспышки за Хогсмидом кажутся отсветом салютов. Едва долетающие крики — звуками праздника, на который нас почему-то не пригласили. Я верчу палочку в руке и прогуливаюсь вокруг Визжащей хижины. Для человека, угробившего гениальный план Альбуса Дамблдора, я чересчур спокоен. Теперь осталось придумать, как умереть с пользой. Лорд отправил сражаться даже свою ненаглядную Лестрейндж, приказав нам с Малфоем оставаться рядом. Люциус после славного побега Поттера из мэнора превратился в домового эльфа. И до сих пор жив только потому, что Повелитель находит забавным его новый статус. А чем я не угодил возлюбленному хозяину — загадка. Задумчивый взгляд Лорда подсказывает, что мои часы отсчитывают последний круг. Даже обидно не знать, за что тебя приговорили. Носок ботинка подхватывает маленький камушек и отправляет в темноту. Со стороны школы доносится эхо взрыва. Зарево становится ярче. Надеюсь, горит директорская башня. Я мог бы нарушить приказ — какая уже разница? Пробраться в замок под чарами. Отыскать в этой свалке Поттера. И успеть сказать ему хоть что-то до того, как он же меня и отправит на тот свет. Это, определенно, самоубийство. Но я хотя бы попытаюсь. — Он зовет тебя. Люциус появляется из темноты и встает рядом, вглядываясь в оранжевые отблески над Хогвартсом. В таком свете его изувеченное лицо кажется посмертной маской. — Ужасно выглядишь. — Как думаешь, Драко еще жив? Таким тоном просят передать соль или спрашивают, который час. И неважно, что я отвечу. На дружеское сочувствие нет ни сил, ни времени, а мои мысли занимает судьба другого человека. Поэтому я просто поворачиваюсь к хижине, оставляя Малфоя наедине с риторическими вопросами. Но он вдруг хватает меня за рукав. Мгновение это похоже на объятие, но потом я понимаю, что он просто дотягивается исступленным шепотом до моего уха. — Я знаю, что вы с Дамблдором что-то придумали. Пожалуйста, скажи, что все это не закончится так! Ты боготворил старика, Северус. Ты не убил бы его по приказу этого… Мы все летим в бездну. Мы так ошиблись. Мой сын погибнет из-за нашей ошибки. Сделай что-нибудь, прошу тебя! Что угодно. — Он убьет меня. — Он убьет нас всех. — Поттер должен выжить. Мантра «Поттер должен умереть», которую я кручу в голове последние часы, больше не работает. К черту Альбуса, к черту пророчества и планы. Люциус отстраняется, ловит мой взгляд и качает головой. — Невозможно. — Обещай мне, что если у тебя будет возможность его спасти… — Нет. Мне нужно думать о семье. — Люциус. Малфой делает шаг назад и вновь смотрит в сторону Хогвартса. Уверен, после этой ночи сложно будет отыскать платину среди серебра в его волосах, которые он отбрасывает со лба дрожащей рукой. Короткий кивок дает мне призрачную надежду, на которую я совершенно не имею права. Слова прощания не звучат по той же причине. Тьма пожирает все возможные звуки, когда дверь хижины со скрипом закрывается за спиной Профессора. «Придет время, когда Том начнет беспокоиться о безопасности своей змеи…» Ну что ж. Очевидно, время пришло. Мерзкая тварь парит в перламутровой сфере и напоминает несуразную огромную рождественскую игрушку. А Поттер бегает где-то неподалеку и исполняет возложенные на него геройские обязанности. Хотя что бы он сейчас ни делал, все бесполезно. И я бы с удовольствием мысленно извинялся перед Альбусом за проваленные планы, если бы не понимал, какая он все-таки сволочь. Просто сказочная. Наконец-то мне объяснили, почему я умру. Спасибо, мой Лорд. Спешу сообщить, что я ненавижу вас обоих. Дамблдора — за то, что так легко разменял мою жизнь на какую-то деревяшку. Я уж было подумал, что он выбрал меня в качестве благородного убийцы, потому что не мог подобное доверить никому другому. Или потому, что старался оградить Драко от скоропостижного погружения во тьму. Но нет. В ту ночь на Астрономической башне он уже знал, чем все закончится. И вряд ли я теперь успею до конца понять его замысел. Да и пошел Альбус к боггарту со всеми его замыслами. — Ты ведь умный человек, Северус. О, мой Лорд, а вас я ненавижу по гораздо более прозаичной причине. Вы, как ненасытный дементор, пожрали все, что я осмелился назвать любовью. И не поперхнулись. Но Поттер вам не по зубам. Не знаю, почему, но я в этом уверен. Он встанет вам поперек горла, как рыбная кость. И вы захлебнетесь собственным криком. Обидно уходить, не увидев это умиротворяющее зрелище. Хорошо, когда человек предсказуем, как похмелье после бутылки огневиски. У меня был целый месяц на представление всевозможных вариантов собственной смерти. Начал я с тривиальных, вроде нескончаемой пытки, кровопускания и лишения конечностей. Потом вспомнил о любви Повелителя к эпатажу и развлекался образами моего обездвиженного тела, летящего с Директорской башни. Или фейерверка из мозгов профессора Снейпа, которые хаотично, но художественно оседают на каменных стенах замка. Проклятая змеюка вошла в пятерку очевидного. Лорд умудрился разочаровать даже в этом. Понимание, что я на самом деле умираю, приходит не сразу. Просто сердце зачем-то бьется быстрее и выталкивает наружу слишком много крови. А зелья, принятые несколько часов назад, не успевают справиться ни с раной, ни с ядом. Я почти не могу двигаться, не говоря уже о том, чтобы дотянуться до палочки. Перед глазами гниющие балки потолка. Холод стягивается отовсюду и забирается куда-то под ребра. Иррациональная обида на Лорда побеждает боль и страх. Мог бы и остаться. Нас ведь все-таки связывают столько лет взаимной ненависти и презрения. Душераздирающий внутренний монолог, полный жалости к себе, прерывает галлюцинация. Живописный вид вдруг заслоняет смутно знакомая фигура. Здравомыслие вытекает из меня на прожорливое дерево, поэтому требуется вечность, чтобы узнать его. Не представляю, что там за яд у ручной рептилии Лорда, но Поттер сияет, как единорог, вышедший на лесную поляну. И этот серебристый свет вокруг него затмевает все. Даже очевидное отвращение во взгляде. Я стараюсь поймать серебро пальцами. Морок ощущается тканью, зажатой в кулаке. Вполне настоящей. Единорог дышит мне в лицо теплом и недоумением. Его глаза пробуждают пыльные воспоминания о несбывшихся надеждах вперемешку с безумием последних лет моей жизни. И я исповедаюсь изумрудному сиянию на лесной поляне. Оно забирает все, от чего я так долго мечтал избавиться. А потом смотрит на меня. В меня. Проверяет, готов ли я к последнему путешествию. Удар копыта о землю срывает с меня черную оболочку вместе с кожей. Потому что там, куда я направляюсь, Профессору нет места. Я без сожалений оставляю его в этом лесу, на который стремительно падают сумерки. И даже не оборачиваюсь, когда хватаюсь за белоснежную гриву. Теперь я готов. Сознание седлает свет. Взрывается ослепительными искрами, заставляя бессильное тело рассыпаться в серебристую пыль. Порыв ветра закручивает ее в спираль и поднимает в ночное небо, чтобы растворить во тьме.

***

Куда жаловаться, если после смерти вы оказались не там, где хотели бы? Какой отдел министерства магии занимается этим вопросом? Почему там такой бардак? Проклятые чиновники. Предполагалось, что после зеленоглазых единорогов и чудных светопредставлений я окажусь в спокойном и странном месте. Спокойном — потому что вся суета осталась позади. Странном — сомневаюсь, что место было бы обычное. Там меня обязательно должен был встретить Альбус. Которому я бы сначала, разумеется, высказал все, что думаю по поводу произошедшего. Он улыбнулся бы, налил мне приторного чая, и мы сверху наблюдали бы за тем, как Магическая Британия катится ко всем чертям. А после он проводил бы меня в смертные чертоги, где я, наконец, обрел бы покой. Или как там принято? Потому что действительность оказывается так же далека от моих ожиданий, как Лонгботтом от «превосходно» по зельям. Я даже не могу возмутиться этим фактом, потому что вместо слов захожусь в жутком кашле, раздирающем горло. Ногти скребут забинтованную плоть. Яркий свет сжигает глаза. Все тело болит так, словно по нему долго и с упоением скакало стадо гиппогриффов. Слюна во рту отсутствует по ощущениям лет двадцать. Хочется сразу и пить, и спать, и кричать. А лучше умереть. Снова. Потому что эта версия райских кущ — дерьмо. Никуда не годится. Давайте попробуем еще раз. — Мерлин всемогущий! Крик и звук разбитого стекла заставляют меня приложить усилия, чтобы повернуть голову. Полноватая дама смотрит на меня во все глаза, прикрыв рот рукой. Под ее ногами растекается лужа, в которой плавают осколки вазы с какими-то цветами. Желтая мантия развеивает последние сомнения о том, где я нахожусь. — Мерлин и Моргана! Августус, позови целителя Сметвика немедленно! Он очнулся! Дама выходит из оцепенения и с криками, которые звоном отдаются в висках, выбегает из палаты. Где-то в коридоре зарождается цунами шагов и голосов. А я обреченно разглядываю белый потолок, лениво размышляя о том, почему маггловские врачи ходят в белых мантиях, а наши — в желтых. На более осмысленный анализ реальности у меня просто нет сил. Сознание плавает в вязком тумане, похожем по ощущениям на слизь флоббер-червей. И в глубине души живет надежда, что палата в Мунго — это просто перевалочный пункт перед путешествием на берега спокойствия. Которые, хочется верить, я заслужил. Толпа людей, наконец, вторгается в пространство вокруг меня. Под головой чудесным образом появляется вторая подушка. Чьи-то пальцы ощупывают шею. Искрят диагностические чары. Какой-то очень хороший человек просовывает мне в рот тонкую трубочку, чтобы я смог по капле цедить воду. И все эти руки, пальцы, головы без умолку говорят, что-то спрашивают, восклицают. А я просто не в состоянии присвоить смысл их словам. Наконец перед глазами появляется смутно знакомое лицо. Сметвик деловито считывает магические показатели. Тычет мне светом в глаза. И усмехается. — С возвращением, мистер Снейп. Прежде, чем я — хотя бы одним жестом — пробую показать, что думаю насчет этого самого возвращения, он направляет на меня палочку. И я снова проваливаюсь в темноту. Но, по крайней мере, там царит тотальная тишина. Качели взмывают вверх, стараясь поймать облака. Раз-два-раз-два. Солнце играет с кремовой юбкой Лили. И она смеется так заразительно, что я просто не могу сдержать улыбку. А потом сам взлетаю. Но головой вниз. Злые слезы унижения и беспомощности срываются с носа и падают на ярко-зеленую траву. Змея пожирает сама себя с хвоста. Извивается. Шипит. И проникает под кожу, наполняя левую руку смертным холодом. Морщинистая ладонь опускается на предплечье, обещая возвращение тепла. Вытягивает смерть и сама становится черной. Истлевает. Рассыпается прахом. Ядовитый плющ ползет по моим ногам, груди, добирается до шеи и раскрывает пасти белым бутонам. Они впиваются в кожу и в миг становятся алыми. Стебли душат меня, заглушая крик. На предпоследнем вдохе теплые пальцы хватают мою руку и вытягивают из запутанного клубка. Зеленые глаза улыбаются. Они так близко, что я могу пересчитать полоски на радужке. «Поттер!» Мысль вырывает меня из бреда и возвращает под белый потолок. Теперь здесь приятный полумрак и не менее приятная тишина. Которую иногда нарушает бумажный шорох слева. Сознание больше не вязнет в бессмысленном тумане. К сожалению, я помню все до того момента, как потерял сознание в Визжащей хижине. И тот факт, что я до сих пор жив, не отвечает ни на один из многочисленных вопросов. А носок лакированного сапога, безмятежно покачивающийся у кресла, заставляет меня судорожно просчитывать возможные варианты происходящего. Никогда не замечал за Люциусом любви к чтению желтой прессы. Но он кажется полностью погруженным в этот процесс, пока я не скриплю койкой, пытаясь подтянуться выше на подушке. Угол газеты резко опускается, и мы встречаемся взглядами. Каким бы ни был финал войны, лорду Малфою он явно пошел на пользу. Во всяком случае, он больше не напоминает домового эльфа. Весь лоск, вензеля и серебро снова на месте. И усмешка. На которую я могу реагировать единственным способом — закатить глаза и отвернуться. — Никуда не годится. В таком виде репортерам тебя показывать нельзя. Призрак моего папаши, который по ночам завывает в фамильном склепе, и то краше. Люциус аккуратно складывает газету и, грациозно поднявшись с кресла, кладет ее на стопку других, горой возвышающихся на прикроватной тумбочке. Пальцы отбрасывают с щеки прядь совершенно седых волос. Я качаю головой. — Между прочим, ты пропустил день рождения крестника. И если думаешь, что вот это все оправдание, то спешу тебя разочаровать. Выдает его, конечно, не надменный тон и не высокомерный взгляд. И даже не то, как он смахивает невидимую пыль с рукава мантии. И я бы с удовольствием сказал, куда ему следует идти со всеми претензиями. Но даже и пытаться не стоит. Голосовые связки скованы заклинанием. Поэтому я просто приподнимаю руку в том самом жесте, который так хотел продемонстрировать Сметвику. Люциус неслышно смеется и прячет глаза, поправляя стопку газет. — Сегодня двенадцатое июля. Он вытаскивает из горы пергаментов, кажется, первый попавшийся и демонстрирует обложку. С которой на меня смотрит мое же хмурое лицо. С огромным заголовком что-то там про Мерлина. — Смотри, какой красавец. Если думаешь, что у меня есть время рассказывать тебе обо всем, что произошло за два с половиной месяца, что ты тут прохлаждался… Малфой бросает газету на одеяло, откашливается и отходит к окну. Секрет приятного полумрака раскрыт — сейчас ночь. Теплый летний ветер наполняет тюлевые паруса. Шум Лондона не долетает в обитель болезных. Кажется, что за пределами этого здания вообще ничего нет. И я снова воображаю себя на пересадке к берегам спокойствия. Люциус, наверное, тоже пал смертью храбрых. Очень жаль, конечно, но от такой компании я не откажусь. — Лорд мертв. Война закончилась той же ночью. Я перевожу взгляд вниз и закатываю левый рукав больничной сорочки. Странно, что я сразу не додумался это сделать. Пальцы скользят по совершенно гладкой коже. Никакого напоминания. Даже шрама нет. Малфой оборачивается на мой судорожный вздох. — Да. Остальное сам прочитаешь — не зря же я тащил сюда всю эту дешевую беллетристику. Как обычно насквозь лживую и безмерно слезливую. Одни интервью Поттера чего стоят. Шея хрустит — так резко я поворачиваю голову. И тут же морщусь, хватаясь за бинты. Резкие движения мне пока, видимо, противопоказаны. Люциус как-то сразу оказывается рядом, но я только отмахиваюсь от его одновременно обеспокоенного и раздраженного взгляда. Ищу глазами палочку, которая точно должна лежать где-то поблизости. Плевать, что я еще слишком слаб для того, чтобы колдовать. Если не смогу его убить, так хоть ткну в глаз. — Не это ищешь? Одно элегантное движение — и палочка появляется из его рукава. Малфой ухмыляется и сам вкладывает рукоять в мою ладонь. Знакомое тепло крутит спирали вверх по руке, и я даже забываю, почему мой друг такой невыносимый человек. Просто верчу гладкое дерево в ладони, а потом старательно вывожу в воздухе серебристые буквы. И успеваю написать только «он». — Мерлина ради! Да жив твой драгоценный Поттер. И он еще что-то говорит, о том, как мне не стыдно. Что я мог бы спросить про Драко. Или про Нарциссу. Или поинтересоваться, почему, собственно, он не в Азкабане. И о том, что вообще происходит в стране. Кто у нас министр. Сгорел ли Хогвартс полностью или только треклятая Директорская башня. Какие ордена мне дали. И сколько судебных процессов ему пришлось вытерпеть, пока я «отдыхал в Мунго». Сколько наших бывших коллег отправились в тюрьму, а скольких поцеловали дементоры. И какого черта я вообще улыбаюсь, это совершенно возмутительно. Серебристое «он» рассыпается в дымку от движения руки. А я не могу перестать улыбаться. Попутно размышляя, можно ли в этой богадельне раздобыть чашку приличного кофе.