Присутствие

Часы куда-то идут, но на циферблате нет делений. Да и стрелок тоже нет. А это тиканье — просто отсчет биения сердца. И оно не может биться в обратном направлении. Значит, стремится куда-то вперед. Хоть что-то во мне идет вперед. Собрать нити прежней жизни не представляется возможным. Какой момент мне нужно воскресить в памяти, чтобы с уверенностью сказать: вот здесь я жил? Не воевал. Не ожидал. Не выживал. Где я видел себя в последний раз? На детской площадке в Коукворте? После окончания школы, когда я еще не успел глупо оступиться? И мир казался огромным, интригующим, неизведанным. Или, возможно, в перерыве между двумя войнами? Когда все самое страшное уже произошло, а будущие ужасы казались такими далекими и маловероятными. Но беда в том, что ни один из предложенных памятью вариантов не подходит. Нет такого момента. И чертовы нити нигде не лежат в ожидании, что я наконец соизволю их поднять. Выйдя из Мунго в душное лондонское лето с бинтами на горле, я оказался лицом к лицу с самим собой. И эта встреча меня уничтожила. Не знаю, сколько я простоял на тротуаре, считая проезжающие автомобили и прислушиваясь к разговорам проходящих мимо магглов. Словно надеялся, что случайно кто-то из них укажет мне направление. Но чуда не произошло. Родительский дом встретил меня затхлой тишиной, пыльными книжными полками и обшарпанным креслом у холодного камина. И бессонницей. Ночами я ходил от одной стены к другой. Швырял бесполезные книги. Пил дешевое вино, от которого проваливался в болезненную полудрему. Чтобы очнуться в той же ненавистной комнате. Мой поезд не притормозил. Не сбавил ход и не отцепил вагоны. Он врезался в непробиваемую стену на полном ходу. Назад не сдать. Впереди нет остановок. Нет даже депо. Только перрон, по которому ветер гонит перекати-поле газетного листа. Шагнув с перрона в Малфой-мэнор, я лишь отсрочил неизбежное. Люциус беспечно пожал плечами и отдал мне спальню на втором этаже в бессрочное пользование. Подливал виски в бокал. И несколько месяцев погружался со мной в воспоминания. Пока однажды не встряхнул меня за ворот рубашки, рявкнув: «Довольно. Северус, нужно жить дальше». Куда «дальше», лорд Малфой? Лучшее, что я мог сделать для себя — сдохнуть в чертовой хижине. Я должен был закончиться вместе с войной. Потому что нет никакого «дальше». Вот у Поттера оно есть. И накануне вечером я искренне ненавидел его за это. Ненавидел за то, что в его жизни есть будущее время. И за то, что для него война — один из периодов. Пусть и длиной в семь лет. А для меня — все. Поэтому его нелепая выходка выглядит, как попытка спасти рыбу от воды. Зачем я позволяю ему залезть рукой в мой аквариум? Наверное, потому, что он не спрашивает разрешения. А мне нечего терять. — Я боялся, что вы откажетесь. Поттер прерывает мои панихидные размышления, вернувшись в гостиную с подносом в руках. Сюрреализм. Галлюцинация. Бессмыслица. Эта комната. И пылающий камин. И весь этот незнакомый дом вместе с хозяином. Который, робко улыбаясь, расставляет на столике чашки, чуть звенящие в дрожащих руках. Напускная аврорская бравада куда-то испарилась, уступая место нерешительности и застенчивости. Метаморфоза настолько неожиданная, что я просто не могу отвести взгляд. И, пользуясь самым странным приглашением в своей жизни, разглядываю Поттера с интересом. Это его еще больше нервирует, а меня забавляет. — Какой британец в здравом уме откажется от чашки чая? — Может… Вы могли бы раздеться. — Что, вот так сразу, мистер Поттер? Без прелюдии? Румянец пятнами покрывает его щеки, стекает по шее и прячется под растянутым воротом свитера. Проживание в Малфой-мэноре, очевидно, имеет побочные эффекты. Пошлые шутки — прерогатива Люциуса. Но в смущении Поттера есть что-то такое завораживающее, что я не могу отказать себе в удовольствии. Ухмыльнувшись, я тянусь за ближайшей чашкой и расслабленно откидываюсь в кресле, вдыхая бергамотовый аромат лорда Грея. Настороженный изумруд следит за каждым моим движением. — У вас пальто все промокло, профессор. — Не называйте меня так. — Извините, сэр. Ну да. Вы же больше не… То есть, вы, конечно, всегда будете, но… Черт! Неловкий взмах руки — и горячий напиток выплескивается на его колени. Фарфоровая чашка удачно приземляется на ковер. Поттер вскакивает, растерянно себя оглядывая. А я молча делаю глоток. Гадая, как этого недотепу вообще взяли работать в аврорат. Как он выжил в этом году — вообще за пределами человеческого понимания. Богиня удачи не просто улыбнулась этому чудовищу. Она его ублажила в самой изысканной манере. — Поттер, пока вы случайно не покончили с собой с помощью сахарницы, будьте любезны, верните мою палочку. — Нет! Изумрудные пики норовят пригвоздить меня к спинке кресла. Он хватает упавшую чашку и, бормоча под нос ругательства, исчезает на кухне. Звон стекла. Хлопанье дверцы шкафа. Тишина. Неуравновешенный болван. Вздохнув, я оставляю чашку на столике и иду следом. Дом похож на Поттера так же, как родительская халупа в Спиннерс-энд на меня. Здесь до тошноты уютно, тепло и под каждой скрипучей половицей прячется дух великого Годрика. Забытый на перилах шарф. Бордовый ковер в коридоре. Хаотично развешенные по стенам рамки с колдографиями, с которых на меня чаще всего смотрят Грейнджер и Уизли. А еще целая вереница призраков, в глаза которых я стараюсь не вглядываться, поскольку среди них нет незнакомцев. Это не коридор, а Хайгейтское кладбище, честное слово. Запнувшись об очки-половинки и лукавый взгляд — очевидно, вырезка из газеты — я почти влетаю на кухню. Поттер стоит, опершись руками о мойку и глядя в окно на промозглые сгущающиеся сумерки. — Вам не кажется, что более нелепой эту ситуацию сделать уже невозможно? Лохматая голова опускается. Судорожный вздох и звук льющейся воды. Поттер даже не думает оборачиваться. Он сосредоточенно намыливает чашку и ополаскивает ее под струей. — Посмотрите на меня! Плечи вздрагивают. Рука опускается на вентиль крана. — Тогда, в хижине, вы мне то же самое сказали, помните? Склизкого монстра в елочной игрушке — помню. Бульканье в горле — помню. Даже как мое сердце почти остановилось, тоже помню. А вот зеленоглазых единорогов я предпочту забыть, Поттер. Потому что мне осточертело, что они преследуют меня во снах. Беспардонные. Светящиеся. Теплые, как нагретые солнцем камни. Что я им в этих снах говорю и, тем более, что с ними делаю, нужно не просто забыть. Выжечь. Вырезать. Уничтожить. — Мистер Поттер, я арестован? Он наконец поворачивается и мотает головой, опустив глаза и спрятав печальную зелень под ресницами. Закусывает губу и усмехается каким-то своим мыслям. — Знаете, я даже репетировал. Представлял, что скажу вам, когда мы встретимся. Целую речь подготовил. Но теперь понимаю: что бы я ни сказал, вы ведь все равно не останетесь, правда? — Остаться здесь, в вашем доме? Поттер, вы в своем уме? — Если честно, не уверен. Я веду себя как идиот, знаю. И весь этот план… Вы сказали, что я играю в бога. Это не так. Просто я действительно беспокоюсь о вас. Внезапно сорвавшись с места, он начинает метаться по кухне, то приближаясь ко мне, то отступая и воодушевленно размахивая руками. — Вы не подумайте, это очень большой дом! Здесь места хватит на десятерых. В смысле, здесь больше никого нет… Но вы поняли. На втором этаже целых пять комнат. Хотите, можете их все забрать! Получится и кабинет, и спальня, и каминная. И какая-нибудь лаборатория — вам же она нужна? Я обещаю вообще не попадаться вам на глаза. Вы даже забудете, что я тоже тут живу! У меня работа, и… Пожалуйста. Он замирает в шаге от меня и нервно сжимает рукав свитера. Если бы я не был настолько шокирован его яростным бредовым монологом, то провалился бы в этот просящий взгляд. И определенно согласился бы на что угодно. Но его эскапада настолько отдает сумасшествием, что я зачем-то пытаюсь найти разумное объяснение. — Поттер, вы пьяны? — Что? Нет! Конечно, нет. — Вы что-то приняли? Может, какое-то зелье? — Да нет же! — Тогда поправьте, если я вдруг вас неправильно понял. После многих лет взаимной неприязни и событий, которые мы, разумеется, сейчас вспоминать не будем, вы заявляетесь в дом моих друзей и под предлогом обвинения в убийстве фактически насильно тащите меня сюда, предлагая жить вместе? — Почему вместе? Просто со мной в одном доме. То есть… Ну да, получается вместе. — Вас ничего не смущает? — И не было никакого убийства… — Что вы сказали, Поттер? Плавающий в фонтане контрабандист. Театральная истерика Люциуса. Исчезнувшие воспоминания, которые почему-то не вернулись после антипохмельного зелья. А я был слишком занят происходящим, чтобы удивиться. Карикатурная аврорская делегация. Ну разумеется. Убью Малфоя. Голыми руками. Поттер съеживается под моим взглядом и делает шаг назад. — Я просто не знал, что еще сделать. Недели не прошло, как кто-то пытался в ваш дом вломиться! А вы игнорировали мои письма. Отказались вернуться в Хогвартс. Если хотите знать, Малфой был против. Я ему угрожал! В моем словаре отсутствует подходящая по случаю лексика. И я очень хотел бы разозлиться. Ведь это именно та реакция, которую можно ожидать на подобное представление? Стараюсь изо всех сил. Сжимаю кулаки до боли. Гневно хмурюсь. Хотя на самом деле еле сдерживаю улыбку. Факультет Слизерин многое потерял в лице Гарри Поттера. Как там мне однажды сказал Альбус? «Иногда я думаю, что мы проводим распределение слишком рано». Вот уж воистину. — И чье же тело вы подбросили в фонтан, позвольте узнать? — Ничье. Мистер Малфой просто трансфигурировал какие-то доспехи. А этот его Булман жив-здоров. Сейчас, наверное, опять в Лютном продает доверчивым идиотам какие-нибудь помои под видом элитного виски. Надо будет обязательно обрадовать «доверчивого идиота». Или не стоит? С лорда Малфоя станется утопить Булмана по-настоящему. Поттер переминается с ноги на ногу и, заметив мою скептически приподнятую бровь и ухмылку, рискует смущенно улыбнуться. Мы молчим какое-то время. Его улыбка сходит на нет. А я вдруг представляю, что бы сейчас сделал Профессор. Который вряд ли вообще стоял бы на этой кухне в расстегнутом мокром сюртуке и слушал бы всю эту чушь. Он бы нашел такие слова, после которых Поттер не просто отказался бы от своей затеи. О, нет. Он бы поставил мальчишку на место. Унизил. Уничтожил. Заставил бы эти невозможные глаза снова гореть неприкрытой ненавистью. Потому что дистанция — основа выживания. Потому что привязанность — непозволительная роскошь. Но Профессор мертв. И его убийца — вот он. Стоит и ждет оглашения приговора. — Послушайте, Гарри… Изумруд в изумленно распахнутых глазах словно светится. Я знаю, что так он точно меня услышит. — Мне придется отклонить ваше неожиданное и, безусловно, щедрое предложение. Поверьте, я понимаю, почему вы это делаете. — Правда?.. — Вы решили, что произошедшее в упомянутой хижине накладывает на вас какие-то обязательства, но… — Не в этом дело! — Я же вас не перебивал? — Извините. — То, что вы постоянно извиняетесь передо мной сегодня, лишь подтверждает мои догадки. Наверное, я ошибся — нам стоило поговорить гораздо раньше. Возможно, тогда мы избежали бы подобных ситуаций. Я повторю то, что уже сказал вам в поместье Малфоев. Вы ничего мне не должны, и я ни в чем вас не виню. — Мы вас бросили там. Я бросил. — И правильно сделали. У вас была гораздо более важная задача, чем спасать человека, которого вы считали предателем и убийцей. Кроме того, я не ожидал от вас другого и был к этому готов. И, честно говоря, не планировал выжить. Только этого не хватало. Поттер быстро моргает, поправляет очки и отворачивается, чтобы я не заметил, как он вытирает щеки. Глупый. Юный. Импульсивный. И очаровательный. Последнюю мысль я усилием воли прячу в самые дальние закоулки души, хлопая десятком дверей. — Что касается моей безопасности — кажется, вы забыли, чем я занимался последние семнадцать лет. Поверьте, при необходимости я в состоянии за себя постоять. — Ага, я помню, как вы в состоянии. Он бормочет это, шмыгая носом и по-прежнему пряча глаза. А я не могу избавиться от странного ощущения, которое ворочается в груди. Тепло. Нежность. И почти невыносимое желание обнять этого упрямого балбеса. Чтобы задушить необъяснимую тягу в зародыше, я вспоминаю того, кто способен даже незримым присутствием разрушить любое волшебство в моей жизни. — Поттер, я знал, что Темный Лорд попытается меня убить. — Вы знали?! Почему тогда ничего не сделали? — Отчего же не сделал? Он мертв, я — как видите — нет. И не собираюсь провести остаток жизни, опасаясь удара из-за угла и прячась в подполье. — Но это же временно! Пока… — Пока что, Поттер? Поверьте специалисту в вопросах ожидания: иногда у боли потерь и желания мести нет срока давности. Сколько лет вы планируете скрываться в этом захолустье? — Никакое это не захолустье! Тут до Хогвартса миль пятьдесят, не больше. И что бы вы ни думали, я здесь не прячусь, а живу. — Насколько я помню, ваш крестный завещал вам особняк на Гриммо. Поттер морщится и обхватывает себя руками, поджимая губы. — Терпеть не могу. Я там задыхаюсь. Он вдруг оборачивается к окну и замирает, вглядываясь в темноту. А потом обводит взглядом кухню и улыбается. Легко. Почти счастливо. Словно забыв, что он тут не один. — Мне всегда хотелось иметь свой дом. Место, где я не буду чувствовать себя в гостях. Я как увидел, понял — вот оно. Вложил все, что было. Даже премию министерскую, которая полагается к ордену Мерлина. Ни разу не пожалел. Мгновение — и моя рука оказывается в его горячей ладони. Поттер тянет меня к какой-то двери. Распахивает ее. Осень врывается в тепло коттеджа влажностью и несколькими желтыми листьями. Свет из окон едва освещает мощеную дорожку, деревья и заросли осоки. — Вы просто не видели! Если выйти на задний двор: поля, холмы, сколько хватает глаз. Деревня рядом маггловская — я там покупаю продукты. У миссис Флетчер… Мне хорошо здесь. Спокойно. Только, может, иногда одиноко. Вместо того, чтобы бесполезно вглядываться в темноту, я смотрю на него. На то, какой он живой. Как ветер треплет его непослушные вихры. Как вздымается от волнения его грудь. Как уголки губ растягиваются в улыбке, заставляя маленькие ямочки появиться на покрасневших щеках. Я не должен так откровенно любоваться Поттером. Какое-то наваждение. Морок. Палец рисует круги на моей ладони, которая по-прежнему в жарком плену. Наверное, именно это приводит меня в чувство. Делая несколько шагов назад, я аккуратно высвобождаю руку. — А как же ваша невеста, мистер Поттер? — Моя невеста? Подгоняемая порывом ветра дверь захлопывается за его спиной. Наваждение в мгновение оказывается рядом. Изумрудный детектор пытливо изучает мое лицо в поисках какого-то ответа. — Вы поэтому отказываетесь? — Мы, кажется, уже обсудили, почему я не могу принять ваше предложение. Просто вы упомянули одиночество. Разве вам не с кем его разделить? — А вам? Вам есть с кем разделить свое? Простой вопрос бьет в цель. И дело даже не в том, что он не имеет права его задавать. И не в том, что ответ очевиден. С момента, как я переступил порог этого дома, в вихре мыслей то и дело появляется одна, которая не дает покоя. «Почему нет, Северус?» Я могу назвать Поттеру сотни причин, ни одна из которых не будет правдивой и значимой. А вот для себя аргументов нет. Почему нет? Возможно, это то самое место, которое ты искал? Вдруг именно рядом с ним ты наконец перестанешь думать о смерти? Ведь так было всегда. Орбита. Константа. Ось вращения. Мое молчание интерпретируют по-другому. Поттер тушуется и, бормоча извинения, отступает к кухонному столу, переставляет банки со специями, открывает и закрывает шкаф. А потом замирает, выдохнув. — Я не должен был. Извините, сэр. Этот чертов «Пророк»… Эти репортеры. Все лето не давали мне проходу. Сначала караулили меня на Гриммо и Диагон-аллее. Куда бы я ни пошел, везде видел вспышки колдокамер. Потом они как-то нашли меня даже в маггловском Лондоне — Гермиона думает, что это были следящие чары. И если бы «Пророк» на этом остановился, то я бы никогда… Но они наняли каких-то людей. Девушек, парней. Которые знакомились со мной под разными предлогами. Пытались что-то узнать о моей личной жизни. Один даже… В общем, это было невыносимо. Ну, а когда я купил этот дом и начал на работу ходить из камина в камин, накладывать чары иллюзии, забыл дорогу в магический квартал, они принялись за моих друзей. Довели миссис Уизли до нервного срыва. А Рон чуть в тюрьму не угодил, избив до полусмерти одного из папарацци. И тогда мы с «Пророком» заключили сделку. — Сделку? Мой голос звучит как-то хрипло, приходится откашляться. Поттер кидает на меня быстрый взгляд. Проводит рукой по столу. — Нужно было дать им что-то, чтобы они оставили в покое моих близких. И мы с Джинни решили, что это меньшее из зол. Но между нами ничего нет уже давно. Через полгода или через год, когда репортерам надоест, и я перестану быть главной новостью, мы скажем, что передумали. — Гриффиндорец. Он грустно усмехается и снимает очки, чтобы потереть переносицу и ладонью стряхнуть с лица напряжение. Водружает их на место, глубоко вдыхает и смотрит на меня невозмутимо. Словно избавился от того, что его беспокоило все это время. — Как обычно, сэр. И поэтому нет, одиночество мне разделить не с кем. Но это неважно. Извините, что я все это устроил и заставил вас сюда прийти. Глупо получилось. Сейчас я принесу вашу палочку. Поттер обходит меня, чуть задевая плечом, и исчезает в коридоре. Минуту я глубоко дышу, успокаивая чересчур резво бьющееся сердце. Отвлекаюсь, просовывая многочисленные пуговицы в петли и разглаживая еще влажную ткань рукавов. Одежда — все, что осталось от предыдущей версии меня. Последний рубеж. Я цепляюсь за него, как за единственное спасение, потому что не помню, когда последний раз чувствовал себя таким уязвимым. Стараясь смотреть под ноги, а не на импровизированный поттеровский мемориал, я быстро возвращаюсь по коридору в гостиную. Но на полпути в размаху врезаюсь в хозяина дома, который так же спешит навстречу. Он неловко спотыкается и норовит сломать себе шею на ровном месте. Поэтому мне приходится подхватить его почти в полете и неосознанно прижать к себе. — Ох… Горячее тело без раздумий вжимается в меня. Бессовестные руки скользят по груди и крепко обхватывают мою шею. И это, конечно, совершенно необходимо, чтобы не упасть. Даже если мгновение растягивается в секунды, а секунды стремительно перетекают в минуты. И я убеждаю себя, что вот сейчас уже надо Поттера отпустить. А лучше оттолкнуть. Дать понять, что вынужденное объятье не должно превращаться во что-то другое. Но мои руки отказываются слушать обезумевший разум. Потому что он сломлен и дезориентирован. Ему необходимо разобрать на составляющие запах волос, которые щекочут мои ноздри. Разумеется, только в исследовательских интересах нос прокладывает дорожку ниже и останавливается за ухом, где находит то, что ему нужно. Поттер пахнет чем-то пряным и сладким: то ли кардамоном, то ли шафраном, то ли корицей. Так пахнут лавки с восточными лакомствами. А еще лесом после летнего дождя. Теплой мокрой древесиной. И чуть-чуть абрикосом. Я вдыхаю это удивительное сочетание полной грудью. Где-то рядом отчаянно бьется чужое сердце. Этот звук в сочетании с ароматом прижатого ко мне тела лишает воли. Растворяет в тумане. Здесь, наверное, можно остаться навсегда. Как в зыбучих песках. Судорожный вздох, горячее дыхание и лихорадочный шепот на ухо возвращают миру материальность. Правда, я не сразу понимаю смысл сказанного. — …два с половиной месяца. Как одержимый. Каждый день. Сидел часами у твоей постели. Прятался от медсестер, потому что они меня гоняли. Читал тебе вслух глупые статьи из «Квибблера». Сметвик столько раз повторял, что ты можешь вообще не очнуться… А мне было плевать. Я знал, что ты вернешься. Потому что не мог представить, как я без тебя. Ходил, как призрак… Аврорат. Люди. Газетчики. И только когда тебя видел, жить хотелось. В тот день глупо… Задержался. Мне не сообщили. От счастья чуть не умер. А потом, идиот, испугался. Не смог себя заставить прийти и посмотреть тебе в глаза. Только во снах. Ты мне постоянно снился… Что мне сделать, скажи? Что угодно. Се-ве-рус… Это больше, чем я способен вынести. Вероятно, мы оба сошли с ума. Или перенеслись в какой-то другой мир. И там у меня есть право сжимать его в объятиях. Задыхаться от того, как он произносит мое имя. Чувствовать, как его спина дрожит под моей ладонью. Хотеть всего и сразу, но позволить себе только отстраниться и взглянуть в блестящий изумруд. В нем столько невысказанного и невозможного, что он проливается извилистыми мокрыми дорожками на покрасневшие щеки. А пальцы — неужели мои? — бережно стирают эти безголосые слова с его кожи. И тут же попадают в шквал быстрых поцелуев. Достаточно просто наклониться вперед и поймать в плен его дыхание. Чтобы никогда не отпускать. Потому что отпустить я буду уже не способен. Обжигающие губы сами тянутся ко мне. Задевают подбородок. Оставляют влажный след на щеке. И в этот момент мои часы с истошным скрипом останавливаются. Какое-то едва уловимое движение за плечом Поттера заставляет оторвать взгляд от непозволительно желанных губ. Одно фатальное действие. Я никогда не видел этой колдографии. Сколько ей здесь? Шестнадцать? Семнадцать? Поляна у Черного озера и старый вяз, в тени которого мы любили устраивать пикники на третьем курсе. Или готовиться к экзаменам, когда духота библиотеки становилась невыносимой. Порыв ветра старается перевернуть страницу учебника или запутать ее волосы. Но когда она так сосредоточена, с ней не справиться даже ветру. И вдруг — как будто кто-то ее окликнул — вскидывает подбородок и смотрит прямо на меня. Смущенная улыбка. Пальцы заправляют прядь волос за ухо. А сепия не мешает разглядеть цвет этих глаз. Повторяющаяся картинка гипнотизирует. Ветер играет с волосами. Улыбка неизменно появляется. Застывшая вне времени и пространства. Как памятник всем моим ошибкам и сожалениям. Избавиться от иллюзий и назвать вещи своими именами — первый шаг к просветлению. Я мог бы соревноваться с Темным Лордом в способности уничтожать любовь. И разрушать самое прекрасное одним прикосновением. Но лимит, кажется, исчерпан. Улыбка из прошлого вдруг наполняется горечью, золой и тленом. Лили на колдографии отбрасывает учебник и подходит ближе. Так, что в рамке остается только ее лицо. Голос в моей голове реальнее собственных мыслей и безжалостнее смертельного проклятья. «Ты не имеешь права, Северус». — Что такое? Возможно, я проговорил свою галлюцинацию вслух. Или напряженные пальцы слишком сильно впились в его лопатки. Поттер перестает шептать мне на ухо бессвязные признания. Отстраняется, тяжело дыша, и мечется взглядом от моих глаз к губам и обратно. Что-то в выражении моего лица его пугает. Руки, минуту назад обнимающие мои плечи до синяков, сами смущенно отступают и соскальзывают по груди вниз. Мне остается только сделать два шага назад, чтобы облокотиться на противоположную стену. — Мерлин… Я не должен был. Извините. Какой идиот… Поттер прячет в ладонях пылающее лицо и то ли бормочет, то ли отчаянно рычит. Как подстреленный лев. Над его плечом Лили листает учебник. — Все в порядке, Поттер. — Неправда. Ничего не в порядке. Уйти. Бежать отсюда. Пока слушаются ноги. Пока мне хватает силы воли не наплевать на рациональные доводы разума. Пока я могу сказать «нет» этим глазам. Этим губам. Потому что есть точка невозврата, после которой любые аргументы, даже произнесенные голосом Лили в моей голове, перестанут иметь значение. Я хочу его так, что скулы сводят и колени дрожат. Хочу его всего. Хочу для себя. Потому что он пронзительно живой и настоящий. Потому что он всегда был моим мотивом. И ответом на все вопросы. Наконец я могу себе в этом признаться, пока тишина пожирает проклятый коридор. Не знаю, когда это началось. Хочется верить, что я не настолько аморален, чтобы в глубине души мечтать о собственном ученике. Впрочем, Профессор не был способен на это. Отдать долг, защитить и презирать — в этом он мастер. А вот болезненно бьющееся в ребра сердце, вспотевшие ладони и ставшие вдруг тесными брюки — история другого человека. Даже если многие годы мы были одним целым. Я и забыл, как это бывает. Желать. Любить. Жаждать прикоснуться. Даже если нельзя. Особенно, если нельзя. — Ваша палочка, сэр. Поттер первый приходит в себя. Его голос звучит бесцветно и почти спокойно. И рука, протягивающая мне артефакт, не дрожит. Наши пальцы не соприкасаются. А глаза не встречаются. Раз уж мы на кладбище, обстановка обязывает кого-то похоронить. Почему бы и не себя? Убрав палочку в рукав, я все-таки ловлю его потухший взгляд. — Забудьте, мистер Поттер. Живите. Вы еще молоды, у вас все впереди. Женитесь, заведите детей, постройте карьеру. Мир, который вы спасли, может многое предложить. Дайте ему шанс. Голос подводит, поэтому в конце я почти перехожу на шепот. И я бы сказал еще много пафосного и обыденного, вроде «ваши родители хотели видеть вас счастливым» или «не живите прошлым». Но наполненные болью глаза напротив считают, что я достиг пределов возможного лицемерия. Поэтому ухожу, даже не ожидая ответа. Списываю звон в ушах и нетвердую походку на внезапно вернувшееся похмелье. Плечо задевает угол. Руки не с первого раза нащупывают дверную ручку. А дальше — спасительная темнота. Холодный отрезвляющий дождь хлещет по щекам и моментально пропитывает высохший было сюртук. Главное — не оборачиваться. И выкинуть из памяти этот взгляд. Кажется, кто-то зовет меня по имени за секунду до водоворота аппарации. Хотя, возможно, это всего лишь ветер.

***

— Хорошо. Однажды я стащил у Нарси платье и танцевал в нем перед зеркалом. В детстве я случайно убил павлина и поэтому теперь развожу их в своем саду. И я подавал Лорду самое дешевое вино, а говорил, что это Шато д’Икем семьдесят четвертого года. — Коварно. Насчет платья я совершенно не удивлен. — О, заткнись. — Сэкономить на любимом Повелителе и незаметно отомстить — тоже вполне в твоем духе. Так что второе. Малфой хмыкает и шелестит какими-то бумажками, сидя за столом. А я лежу на его шикарном старинном ковре, перебирая пальцами ворс и разглядывая вензеля на потолке. Как пристрастился в ночь смерти Альбуса, так и не могу избавиться от дурной привычки. В любой непонятной ситуации нужно полежать на ковре в кабинете Малфоя. И все пройдет. Ну, или станет в разы хуже. Что тоже своего рода терапия. — Того павлина звали Рафаэль. Отец привез его из Тулузы, когда мне было девять. — Как ты умудрился убить павлина? — Уронил на него вазу в холле. Повторюсь, случайно! Как ты вообще мог подумать, что я люблю переодеваться в женские платья?! — Ну знаешь, эти твои прически. И жабо… — Сволочь. Твоя очередь. — Дай-ка подумать. Я всем говорю, что терпеть не могу сладкое, хотя на самом деле обожаю шоколад. Иногда я писал на доске рецепт зелья с ошибкой, чтобы снять с гриффиндорцев лишние полсотни баллов. И я совершенно не умею готовить. — Это просто. Первое. — А еще… Летом я хотел покончить с собой. В кабинете сразу становится как-то слишком тихо. Люциус едва слышно чертыхается и, вдыхает, чтобы прокомментировать мое откровение. Но в этот момент в дверях появляется Нарцисса. Я поднимаю руку в приветственном жесте. Она проходит к столу, кинув на меня сверху укоризненный взгляд. — Сто тридцать семь, дорогая. Если лягушатники не соизволят явиться, то сто тридцать. Они потребовали портключ, а я не настолько хочу их видеть, чтобы идти в министерство за разрешением. — В любом случае, придется расширять пространство в зале. И добавить несколько столов. Хорошо, я разошлю приглашения, не беспокойся. — Сто тридцать чего? — Гостей на свадьбе твоего крестника, Северус. Не обращай на него внимания, Нарси, он не в себе. — Да, вижу. Я распоряжусь насчет кофе с коньяком. Но не засиживайтесь до утра, мальчики. Леди Малфой удаляется, помахав мне пачкой пергаментов и сочувственно улыбнувшись. Через минуту рядом со мной на ковре появляется поднос с дымящейся чашкой и бокалом. Интересно, Люциус вообще осознает, как ему повезло с женой? Приподнявшись на локте, я игнорирую кофе и одним глотком уничтожаю коньяк. — Драко женится? — Да ты издеваешься! Люциус вскакивает из-за стола. Его лакированные туфли через мгновение оказываются перед моим лицом. — Встань, ради Мерлина! Смотреть на тебя невозможно. Игнорировать Люциуса Малфоя не так просто, как кажется. Один сильный рывок за ворот все еще мокрого сюртука — и я встречаюсь взглядом с ледяным серебром. — Знаешь, почему я согласился на этот балаган с Поттером? — Потому что он угрожал тебе Азкабаном? — Нужно было для вида оказать сопротивление. На самом деле я просто не знал, что еще сделать. Если ты продолжишь в том же духе, Северус, или сопьешься, или наложишь на себя руки, или я сам тебя убью. — Третье — ложь. Остальное вполне тянет на правду. — Не смешно. Он хмурится и устало вздыхает. За окном давно уже ночь. И уходящий день был, мягко говоря, насыщенным для нас обоих. — Не верю, что сейчас это говорю, но ты должен был остаться там. — Ты рехнулся, Малфой? — Я как раз в своем уме, а вот ты, дорогой друг, на грани. Не отрицай. — Абсурд… — Послушай, я понятия не имею, как это с тобой произошло. Наверное, твоя болезненная одержимость Поттером должна была когда-нибудь превратиться в нечто подобное. И я бы никогда и ни при каких обстоятельствах не стал бы тебя уговаривать. Но сегодня я увидел, как ты преобразился просто от одного его присутствия. Ты перестал напоминать привидение. Признаться, я в ужасе от твоего выбора, но плевать. Если этот мальчишка нужен тебе, чтобы чувствовать себя живым — желаю счастья! — Роль сводника тебе не к лицу. — Роль скорбящего друга тоже не для меня. А все к этому идет. Призванный бокал с коньяком влетает в его руку и тут же становится пустым. Кто еще из нас двоих сопьется — хороший вопрос. Малфой падает в кресло и прикрывает ладонью глаза, потирая пальцами виски. — Люциус… — Что?! Дай угадаю. «Я испорчу ему жизнь». «Он слишком молод». «Национальный герой и бывший Пожиратель смерти, quel scandale! *» — А еще я убил его родителей. — Не придумывай. Поттеров убил Лорд. Не приписывай себе чужие заслуги. — Если бы я не… — Если бы! Если бы мой сын убил Дамблдора. Если бы я достал чертово пророчество и не загремел на полгода в Азкабан. Если бы Нарси не солгала Лорду в проклятом лесу! Сослагательного наклонения нет, Северус. А теперь — выметайся! Делай, что хочешь. Возвращайся в свою дыру и упивайся до смерти. Прыгай с Астрономической башни. Живи с Гарри Поттером. Мне абсолютно все равно! Лорд Малфой пересаживается за стол и демонстративно утыкается в бумаги. Перо яростно скрипит. Лакированная туфля отбивает беспокойный ритм на полу. — Я приду на свадьбу Драко. — Разумеется. Куда ты денешься? Он настаивает, чтобы ты был шафером. И мне так тоже будет спокойнее. — Малфой. — Что еще?! — Ты ошибся. Я на самом деле терпеть не могу сладкое. И действительно отвратительно готовлю. Зато гриффиндорцы и без моих диверсий успешно справлялись со взрывом котлов. Он поднимает на меня задумчивый взгляд. — А насчет лета — правда? — Ты сам сказал: это уже не имеет значения.