Прогулки по небесам

Дядя Сенгоку пожевал губу и сказал: — Нет. — Ты что, думаешь, я не справлюсь? — горячечно заторопился Росинант. — Я справлюсь! Просто придумаю что-нибудь, чтобы он не слишком допытывался, где я пропадал. У меня все получится, честное слово. Доффи мне поверит. Я же его брат. …И внутри что-то жалко дрогнуло. Четырнадцать лет прошло. Брат, наверное, теперь был совсем другой. Совсем взрослый. Интересно, он сильно изменился? Наверное, Росинант действительно… хотел посмотреть на него. Он ведь так и не забыл ничего: ни плохого, ни хорошего. Дядя Сенгоку обещал, что забудется, но не забылось вот. Ни голос, ни запах, ни ощущение Доффиной ладони в своей, ни ощущение того, как он не мог дышать он рыдал так, что не мог дышать, пока рядом остывало тело отца. Он хотел отомстить. Он хотел остановить. Он хотел увидеть. Дядя Сенгоку покачал головой. — Нет, — сказал он. — Я понимаю, почему тебе это так важно. Росинант вздрогнул. — Он действительно довольно опасен, — продолжал дядя Сенгоку, — и его стоит остановить как можно скорее, пока он не стал по-настоящему серьезным игроком. Но ты разве забыл? "Недопустимо поручать задание эмоционально заинтересованным бойцам. Если в процессе выполнения задания выяснится, что боец эмоционально заинтересован, его следует немедленно отстранить". — Но это важно, — сказал Росинант — растерянно, потому что он действительно забыл. — Разве нельзя ради такого случая сделать исключение? Доффи чудовище. Он ни перед чем не остановится. Однажды он станет одним из самых опасных преступников в мире — это только вопрос времени. А я могу его остановить. Я же его брат. Но Сенгоку снова покачал головой. — Я не разрешаю, — сказал он. — Как твой командир и твой приемный отец. Я знаю, как тебе это важно, Росинант. Но если ты попытаешься что-то сделать самовольно… то я прослежу, чтобы тебя уволили из Дозора с лишением прав и привилегий. "Ого, даже так", — ошеломленно подумал Росинант, поморгал и только после этого сообразил обидеться. Дядя Сенгоку вздохнул и обнял его. — Не обижайся, малыш, — сказал он. — О тебе же забочусь. "Об уставе ты заботишься, старый буквоед", — хотел было сказать Росинант, но вовремя прикусил язык. Он и сам знал, что для дяди Сенгоку он был, наверное, даже важнее воинского устава. Сколько приказов дядя Сенгоку ради него нарушал, сколько военных операций ради него пропускал… Не то чтобы Росинант перестал обижаться — но все же крепко обнял дядю Сенгоку в ответ. Так вот он был какой, Донкихот Дофламинго. Новый шичибукай. Наглый сверх всякой меры и сильный, как вице-адмирал Дозора. Тот, от которого вся Мариджоя шипела, как осиное гнездо. Его брат, который всегда делился с ним найденными объедками давным-давно, тысячу лет назад. — Так вот ты какой стал, Росинька, — сказал брат, называя его полузабытым ласковым прозвищем. Его так только мама называла. Росинант его терпеть не мог, это прозвище. Он сделал каменное лицо, но Доффи будто почувствовал, насколько не каменный он был сейчас. — А я-то все гадал, ты это или не ты, — врал ведь как дышал, сволочь такая. Он вразвалочку приблизился, пестрый и аляповатый в своей чудовищной розовой шубе из перьев. — Вице-адмирал Дозора, значит. Птица высокого полета. — Сколько кур ты ощипал на свою шубу? — ляпнул Росинант и покраснел. Вот это сейчас было недостойно его ранга. Доффи оглушительно расхохотался, будто неуклюжий подкол его впрямь позабавил. — Если хочешь, я тебе расскажу, — загадочно пообещал он. — Потом. Нам с тобой надо много о чем поговорить… братишка. Доффи его в жизни так не называл. Для него Росинант всегда был "дурак", "нюня" или в лучшем случае "Роси". А Доффи меж тем приблизился вплотную. Росинант напрягся было, но затем решил, что тут, в зале заседаний, Доффи ему ничего не сделает… пока. Уж слишком рьяно он добивался звания шичибукая и слишком мало времени пока его носил, чтобы успеть достичь своей настоящей цели — какой бы она ни была. А Доффи поднял руку, которой свободно шинковал людей на салат и стирал с лица земли целые острова. И погладил его по щеке, широкой сухой ладонью. И — большим пальцем — по подбородку. — Ты похож на меня, — сказал он. — Я похож на отца, — неубедительно открестился Росинант. Он и сам видел, что они с Доффи были почти зеркальные отражения. Доффи засмеялся лающим смехом. — Ты похож на меня, — повторил он. — Красивый. И тем же шершавым большим пальцем погладил его по нижней губе. — Ебать ты скромный, — растерянно сказал Росинант, от шока даже забывая о Кодексе поведения дозорного. Да сколько ж можно было ржать. — Ебать ты нежный, — ответил Доффи, подпустив в голос чего-то чудовищно неприличного, и облизал его взглядом с головы до ног. — Так легко тушуешься. В этом ты на меня совсем не похож. — И слава богу, — огрызнулся Росинант и пожалел. В мгновение ока Доффи оказался рядом с ним, крепко сжимая его за волосы на макушке. — Ты меня бросил, — промурлыкал он ядовито. — Ты об этом пожалеешь. — Ты убил нашего отца, — сказал Росинант, глядя ему в глаза. С такого расстояния их уже можно было рассмотреть за очками. — Он убил маму, — ответил Доффи. Он звучал как тот десятилетний ребенок, который рыдал над маминой могилой, пока хватало слез. Росинант закрыл глаза. — Это бесполезно, — сказал он. — Мы друг друга не поймем, Доффи. Но… я рад, что ты жив. Сказал и сам поразился тому, что это была правда. — Я тоже, братишка, — осклабился Доффи. — Я тоже. Он отпустил Росинанта, самовлюбленный мудак, и неожиданно договорил: — Я тоже рад, что ты жив. — Пошел ты нахуй, — растерянно сказал Росинант, зачем-то обнял его и подумал, что не зря дядя Сенгоку зарубил ту его идею с работой под прикрытием. В конце концов Росинант наверняка спалился бы, если даже сейчас он настолько не контролировал собственные эмоции. Доффи обнимал его в ответ, уткнувшись своей непреходящей ухмылкой ему в волосы, и, кажется, не собирался отпускать. Доффи все еще был выше. Не исключено даже, что сильнее. А Росинант все еще… Нет, он действительно думал, что сумеет его сдать? Хорошо все-таки, что дядя Сенгоку тогда сказал "нет", потому что Росинант бы в итоге точно опозорился. Росинант уж и забыл, какая она была, Мариджоя… и не особо стремился вспоминать. Ее цветные витражи и высокие шпили иногда грезились Росинанту во сне, как туманное видение из прошлой жизни. Он не хотел возвращаться сюда, в землю, которая от него отказалась. Но у звания вице-адмирала были свои недостатки — например, необходимость просиживать штаны на заседаниях высокого уровня. Или там тесно общаться с очаровательными людьми вроде шичибукаев. Хоть убей, Росинант не мог понять, как институт шичибукаев мог считаться чем-то нормальным; как Правительство могло брать людей на службу за то, что они были особо опасными преступниками. Однажды, когда он был еще маленький, он спросил у дяди Сенгоку. Тот скривился и ответил: — Это для всеобщего блага, малыш. Так Горосей ставят их силу на службу Правительству. Но Росинант же совал нос в отчеты, которыми был завален весь кабинет дяди Сенгоку. И судя по ним, для простых людей шичибукаи были далеко не благом. А разве не простых людей должен был защищать Дозор? Что Росинант и озвучил дяде Сенгоку. Но тот только вздохнул, потер переносицу и сказал: — Вырастешь — поймешь. Из чего Росинант сделал вывод, что сказать ему было нечего. Много лет прошло с тех пор: Росинант вырос, стал офицером и даже обзавелся бородой. Но как бы он ее ни лелеял, борода его была таким печальным зрелищем, что в конце концов он ее скорбно сбрил, выслушал насмешливые поздравления Хины и аплодисменты дяди Кузана, злобно показал им средний палец и с тех пор прилежно брился каждое утро. Однако с бородой или без бороды, Росинант до сих пор не понимал, как Правительство могло работать с шичибукаями и даже называть их благом. Один такой благой сейчас с ногами сидел на столе заседаний, ковырял в зубах и представлял собой такое кощунственное зрелище, что Росинант демонстративно уставился в проем балкона. Прямо за перилами синели высокие небеса, и у Росинанта ноги зачесались разогнаться и сигануть туда, в бескрайнюю синь, где не было занудных коллег, аморальных родственников и унылых политических разговоров. Где был только ветер и облака, где можно было не мучиться сомнениями, а просто бежать — по воздуху, где было не обо что спотыкаться. Росинант очень любил Геппо. И Теккай тоже любил: с ним было не больно падать на жопу. Но нет, ему сейчас надо было отсидеть часа два-три заседания, на котором дядя Сенгоку сотоварищи собирались делать вид, что способны в чем-то убедить Доффи, а сам Доффи… Сам Доффи сейчас сидел на столе прямо в туфлях и ржал непонятно над чем. Скорее всего, над Росинантом, потому что сегодня тот имел несчастье прийти заранее. Сильно заранее. Настолько заранее, что они в зале сейчас были только вдвоем. Обычно он грехом пунктуальности не страдал, но сегодня, видимо, день был такой… неудачный. Честное слово, чем заседать на Мариджое в компании Доффи, Росинант бы лучше намотал пару тысяч кругов под недреманным оком дяди Гарпа. Тот хоть всякие веселые байки травил, пока измывался над потными бойцами. Этим вечером, наоборот, никакого веселья не предвиделось. Росинант крепко задумался над тем, чтобы все-таки выйти с балкона прогуляться. Но тогда Доффи подумал бы, что Росинант от него убегает. И правильно, в общем-то, подумал бы. Самолюбие Росинанта подобного не перенесло бы. Поэтому он решительно развернулся к Доффи и вознамерился призвать его к порядку. — Слезь со стола, это неуважительно, — потребовал он. — Ты тоже можешь посидеть, я разрешаю, — Доффи снисходительно похлопал ладонью по столу рядом с собой. Честное слово, брат был хуже дяди Гарпа. Росинант поймал себя на мысли, что он в этой ситуации получался дядя Сенгоку, только без козы. И тихо фыркнул. — Нет, спасибо, — сказал он. — Сам слезешь или тебя снять? — Ну, допустим, сними меня, — сказал Доффи с ухмылочкой, да таким голосом, что Росинанту подумалось про совершенно другое "снять". Он со всеми врагами был такой похабный? Росинант решительно подошел к столу, не сразу заметив, что по привычке чеканит шаг. Доффи ждал его — с распростертыми объятиями, собака. А затем Доффи двинул пальцами — теми самыми, которыми только что ковырялся в зубах. И казалось бы, что необычного было в том, что человек просто пошевелил пальцами? Но кенбуншоку Росинанта сказала: ОПАСНОСТЬ а затем его тело стало не его. Стоп, сказал он себе. Стоп! крикнул он своим ногам. Но они его больше не слушались. Шаг за шагом они несли его к столу, где с ногами обосновался ухмыляющийся демон. — Ну что же ты, Роси, — донеслось до Росинанта холодящее душу мурлыканье. — Ты же собирался… призвать меня к порядку. А теперь что, передумал? Пошел на попятную? Росинант хотел было ответить, но даже рот его больше не слушался. Ухмылка Доффи белела все ближе и ближе. Про фрукт Доффи ему было известно примерно ничего, и это с его стороны было большим упущением. Не факт, впрочем, что разведчики Дозора успели об этом что-то разузнать, но ведь Росинант даже не поинтересовался. Пока он пытался лихорадочно соображать, одновременно костеря себя разными горькими словами, ноги сами донесли его прямо до края стола, где Доффи ждал его, с предвкушением подавшись навстречу. — Нет, ну вы только посмотрите на него, — театрально провозгласил Доффи, будто выступал перед целой аудиторией вместо одного беспомощного Росинанта. — Такой большой… сильный… вице-адмирал Флота на деле оказался просто безвольной марионеткой. М-м, Роси? Доффи снова погладил его по нижней губе и фамильярно почесал под подбородком. — Красивая, ни на что не способная кукла, — припечатал он. Титаническим усилием воли Росинант сумел насупиться, заодно изо всех сил ища то невидимое, непонятное, что сковывало его и тащило к этому чудовищу. Ага. Теперь он видел. От пальцев Доффи шло что-то вроде нитей, которые захлестывали руки и ноги Росинанта, обвивались вокруг его туловища, впивались в лицо. Теперь он даже смутно их чувствовал, как прикосновение острого, чуждого, безжалостного сознания. С неживой материей кенбуншоку была по большей части бесполезна, но Доффины нити были… не неживые, это уж точно. Они ощущались скорее как материальное продолжение воли Доффи, как щупальца его разума. Выглядело это стремно, но по крайней мере их можно было заметить, если знать, куда смотреть. Половина дела была сделана — оставалось только стряхнуть их, и вот это уж было проще простого. Только Росинант это подумал, как его рвануло, поволокло, потащило к белоснежному оскалу, и он успел заметить, как этот оскал скрылся, будто месяц за темными облаками, а потом… От удивления Росинант ударил бусошоку сильнее, чем собирался. Розовый диванчик у балкона жалобно треснул и покосился. Доффины нити мгновенно слетели, и наконец-то Росинант был свободен. А еще Росинант был в глубоком шоке, потому что Доффи, кажется, вконец спятил. — Ты чего творишь? — возопил он. — А ты не очень умный, да? Совсем не изменился, значит, — констатировал Доффи, возобновляя ковыряние в зубах. У Доффи совершенно не было совести. Совесть у него отсутствовала как понятие. Поэтому он, конечно, решил, что распускать руки с собственным младшим братом — это ничего, нормально. И насильно целовать его — тоже… в порядке вещей. Росинанту было не нормально, но у него, кажется, никто и не спрашивать не собирался. Доффи насмешливо понаблюдал за ним и спрыгнул наконец со стола — как-то так, что оказался нос к носу с Росинантом, притер его прямо к краю. Доффи все еще был выше. Ненамного, но выше. И все еще смотрел на него сверху вниз. Чего он хотел-то? В какую дурацкую игру он играл? — Что я творю? — сказал Доффи и осклабился, еще шире прежнего. — Что хочу. Но ты ведь не знаешь, что это такое, Роси? Каково это — делать что хочется, а не что велят? — Ты теперь шичибукай… к сожалению, — намекнул Росинант. "Пес Правительства". Росинант этого не сказал, но Доффи это услышал. — Пес Правительства, — согласился он. — А знаешь, почему мне предложили ошейник? Росинант знал, но Доффи все равно сказал. — Потому что это я их заставил, — сказал он, так презрительно и надменно, что Росинанту стало тошно. Очаровательный у него был все-таки братец, век бы его ухмылки не видать. Миг, и Росинант уже не видел ухмылки Доффи, потому что его снова целовали, хищно и жадно, как будто хотели съесть заживо. А потом в спину Росинанту ударило твердым, и он задохнулся и не сразу понял, что лежит прямо на столе, на холодном мраморном столе большого зала заседаний Правительства, прямо между ног у своего старшего брата. А тот все целовал и целовал, жадно и больно, вынимая всю душу. Росинанта никто никогда в жизни так страшно не целовал. Наконец он опомнился и отпихнул Доффи — сначала голыми руками, а потом, когда ничего не получилось, руками и бусошоку. Честное слово, Росинанта от этой ухмылки тошнило уже. Доффи тихо, довольно засмеялся, и одной рукой распустил на нем галстук, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Иди нахуй, — сказал Росинант, выкручивая ему руку и пытаясь понять, что тут происходило вообще. Зачем Доффи это было нужно? Поиздеваться? Унизить? Выбить из колеи? Вариант "просто захотелось" Росинант даже не рассматривал. Меньше всего на свете Доффи походил на жертву недоеба в терминальной стадии. — Не хочу, — свободно заявил Доффи. — Я всегда делаю только то, что хочу. Сейчас, например, я хочу… — второй рукой он сделал неопределенное движение с неясным намерением, но тут, слава богу, из коридора послышались шаги. Росинант возликовал. Наконец-то нормальные люди! Доффи как будто вообще не услышал шагов, хотя на самом деле, конечно, все он слышал. Просто ему было похуй. Доффи был определенно вконец ебанутый. Росинант мстительно приложил его в переносицу лбом, усиленным бусошоку. Да что такое — и хаки у Доффи была сильнее; удар Росинанта ему даже очков не сломал. Что ж, по крайней мере Доффи хотя бы невольно сделал шаг назад. — Это еще что такое? — послышался из-за спины Доффи голос дяди Сенгоку. — Гм, — демонстративно задумчиво протянул Доффи и мерзко осклабился. — Да так… налаживаем тесные деловые отношения. Да, Росинька? — и непринужденно хватанул Росинанта за совсем уж непотребное. Росинант от неожиданности пнул его каблуком в нос, молясь, чтобы дядя Сенгоку не увидел. Нет, Доффи все-таки был псих. Полный псих. — Драка в большом зале заседаний? — осудил их дядя Сенгоку. — Росинант, не ждал от тебя такого. Росинант от обиды даже не нашелся что ответить. Он тут вообще был пострадавшая сторона! Доффи знай себе ржал — хором с дядей Гарпом, который даже в большой зал заседаний притащил свои любимые крекеры и, кажется, твердо намеревался жевать их на протяжении всего мероприятия. Росинант мстительно отпихнул Доффи, злобно зыркнул на предателя дядю Сенгоку и тоже нацелился на крекеры, зажевать стресс. Но дядя Сенгоку не умолкал: — Я, конечно, понимаю: у тебя с ним давние… разногласия. — На этом слове он скривился. Росинант посмотрел на него с еще большим осуждением, цапнул из пакета крекер и принялся агрессивно жевать. — И нечего на меня так смотреть. Наедине разбирайтесь как хотите… в рамках правительственного договора. — Того самого договора, по которому Росинант не имел права даже ноготь Доффи сломать. — Но в официальной обстановке изволь держаться соответственно! Не так я тебя воспитывал! Доффи уже обратно уселся на стол с ногами и слушал дядю Сенгоку с любопытством энтомолога, наблюдающего за жуком-навозником. Росинант неистово жевал и молчал, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Его нервы и так были в растрепанном состоянии: сначала эта чудовищная, бесконечная беспомощность, затем психический Доффи с его непонятными играми, теперь вот дядя Сенгоку еще… …И еще кое-что — самое странное, самое страшное во всем этом странном, безумном дне. То, о чем Росинант сейчас даже думать не хотел — настолько это его пугало. Доффи перевел на него взгляд. Он был в солнечных очках, как всегда. И почему только это казалось Росинанту таким привычным? В последний раз он видел Доффи двадцать один год назад — вполне достаточно, чтобы все его привычки изгладились из памяти. Но Росинант все равно знал, куда он смотрит. Кожей чувствовал. Надо же, и это не забылось. Доффи посмотрел на него и медленно ухмыльнулся. — Не так плохо быть псом, — сказал он философским тоном, — как половой тряпкой. Пес хоть умеет огрызнуться в ответ. — Да пошел ты! — вызверился на него Росинант. Нет, Доффи все-таки вконец его довел. Росинанту уже было плевать, большой зал или не большой зал, священная Мариджоя или не священная Мариджоя. Он пошел на Доффи с твердым намерением начистить ему пятак. Тот с предвкушением подался навстречу, совсем как несколько минут назад, когда тащил к себе Росинанта, свою безвольную марионетку. А ведь он снова им манипулировал, понял Росинант. Только без нитей, просто словами. Осознание настигло ударом под дых. Опасный он был, засранец. Очень, очень опасный. Но прямо сейчас Росинанту было почти похуй: настолько сильно ему хотелось настучать Доффи по тыкве. — Росинант! — окрикнул его дядя Сенгоку. Дядя был смешной, очень добрый и порой немного бестолковый. И за всем этим Росинант иногда почти забывал, что дядя еще все-таки был адмирал Флота. Его голос хлестнул так, что Росинант невольно вытянулся по швам. — Виноват, — сказал он. — Больше не повторится, ваше высокопревосходительство. Доффи перекосило. — То-то же, — сказал адмирал Сенгоку с неудовольствием, вновь становясь теплым и родным. — Что на тебя нашло, Росинант? На тебя это не похоже. Доффи засмеялся, тихо, низко и с неприятной безуминкой. — Думаешь, ты его знаешь, Сенгоку? — промурлыкал он. — Думаешь, он твой? Старый дурак. Нет, Доффи все-таки нарывался. — Не забывай, кто он такой, — тем временем продолжал вещать Доффи. — Да, Роси? — он насмешливо покосился на Росинанта. — Ты можешь играть в человека сколько душе угодно, но ты не человек. Ты безгранично, неизмеримо выше любого… превосходительства. Доффи снова посмотрел на дядю Сенгоку. — И однажды он об этом вспомнит, Сенгоку, — пообещал он. — Уж я позабочусь. Опять Доффи нес эту свою чушь про расовое превосходство, подумал Росинант и поразился тому, насколько привычной показалась эта мысль. Будто в последний раз Доффи разглагольствовал при нем только вчера, а не двадцать один год назад. — Это ты не человек, — сказал Росинант, устало и тускло — потому что он так ничего и не забыл; потому что ему было не все равно, даже сейчас, двадцать один год спустя. — Ты чудовище. А я самый обычный человек, уж извини, Доффи. И слезь со стола. Доффи опять заржал. Росинант начинал терять терпение. — Ты всегда был тупеньким, — согласился Доффи. — Но ты продолжай верить в эту свою чушь, раз тебе нравится. Он соскочил со стола, неторопливо подошел вплотную к Росинанту, сгреб его за волосы и крепко поцеловал. У Росинанта зашумело в ушах — так, что он почти не услышал растерянный матюк дяди Сенгоку и громовое "ах ты сопляк!" дяди Гарпа. Спустя примерно вечность Доффи наконец отпустил его и прощально махнул рукой. — Бывай, Росинька, — сказал он. — Увидимся завтра. То есть вот это он сейчас самовольно отменял собрание высших чинов Флота по поводу его назначения?.. …Черт, он же еще на завтра оставался. На завтра было назначено общее собрание шичибукаев… на которое хорошо если собиралась явиться половина из всей семерки, но "полуобщее собрание" звучало не так солидно. Росинант проморгался и увидел, что дядя Сенгоку из последних сил держит дядю Гарпа захватом корпуса сзади. А дядя Гарп, похоже, разбушевался не на шутку. — Нашего мальца развращать! — гремел он в спину Доффи, который удалялся вразвалочку, демонстративно неспешно. — Ах ты паразит! Ну я тебе задам! Сенгоку, да отцепись ты от меня! — Он шичибукай, — нудел дядя Сенгоку, — нам нельзя нападать на шичибукаев согласно условиям договора. Нудел и кривился. Ему, видимо, тоже очень хотелось защитить честь Росинанта. Росинант фыркнул, расхохотался, широким шагом подошел к ним и обнял обоих. — Не обращайте внимания, — сказал он, — Доффи всегда был немного чокнутый. Дядя Гарп, не переживай ты так: не собираюсь я развращаться, честное офицерское. Внутри заскребло странное мерзенькое чувство — как будто он сказал не совсем правду. Но Росинант же действительно не собирался. Ну понравилось ему, почему-то. Но об этом Росинант думать не собирался, потому что это явно был какой-то единичный глюк из-за слишком близкого соседства с психическим Доффи. Росинант был нормальный! А нормальные люди не кайфовали, когда озабоченный брат щупал их за всякое и вылизывал им гланды. Поэтому проблема очевидно была в Доффи. Который скоро должен был вернуться восвояси, к своей команде головорезов, и оставить Росинанта в покое. Надо было просто потерпеть самую малость, чтобы проблема рассосалась сама собой, вот и все. Издали донесся негромкий смешок. Доффи что, сволочь, до сих пор не свалил? Росинант поднял глаза на дверь и напоролся на острую ухмылочку Доффи, от которой разом стало жарко всему телу. "Иди нахуй", — сказал он одними губами. Доффи послал ему воздушный поцелуй. На следующий день на собрание предсказуемо явились только Мория и Кума. Ну и Доффи, который ловко балансировал на стуле, задрав ноги на мраморную столешницу, отпускал дерзкие шуточки и неприкрыто зевал в особо скучные моменты. Вот насчет последнего Росинант ему даже немного завидовал. Ему в такие моменты тоже очень хотелось зевнуть, но — не подобало. Так что он давно научился глотать зевки с очень исполнительным видом. Из-за стола он встал в числе первых, насколько позволяли приличия. Очень хотелось жрать, желательно не под артиллерией взглядов Доффи. И… в туалет тоже очень хотелось. Впрочем, Росинант был реалистом. Поэтому он даже не особо удивился, когда дверь туалета бесшумно отворилась, стоило ему только застегнуть ширинку. — Пошел нахуй, — сказал он, чтобы зря время не терять, и спустил воду. — Хамишь, братишка, — подчеркнуто чопорно осудил Доффи. — Как тебя только Сенгоку воспитывал. — Это у меня семейное, — огрызнулся Росинант и прицельно посмотрел на отражение Доффи в зеркале, пока мыл руки. Доффи снял очки. У Росинанта перехватило дыхание. Как же давно он не видел его глаз. А вода все лилась и лилась, смывая остатки мыла с неподвижных рук. Доффи неспешно подошел к нему со спины, обнял за плечи, положил подбородок ему на плечо. В уборных здания Правительства были красивые старинные зеркала с коваными позолоченными рамами. В этом зеркале, кристально чистом, без единого пятнышка, Росинант видел: Они с Доффи и вправду были почти зеркальные отражения друг друга. Ноздри Доффи затрепетали. Он глубоко втянул воздух и уткнулся губами в шею Росинанта, и кажется, вчерашний глюк был не единичный. Мысль была такая мерзкая, что Росинант принялся механически домывать руки, лишь бы ее не додумывать. Он закрыл кран. — Чего ты хочешь? — спросил он наконец, тяжело и неохотно. Доффи потерся носом о его щеку. — М-м, — сказал он. — Я много чего хочу, Росинька. И уж будь уверен, я это получу. Он легко прикоснулся губами к виску Росинанта, и ничего такого греховного, в общем-то, не было в этой ласке, но Росинант все равно вздрогнул от отвращения. Не перед поцелуем, а перед тем, какие чувства вызвал в нем этот мимолетный, невесомый поцелуй. — Как тебе Мариджоя? — сказал Доффи ему на ухо. — Соскучился по дому? — Мой дом уже давно не здесь, — Росинант бездумно вытер ладони о штаны и положил их на руки Доффи, лежавшие у него на плечах. — И твой тоже. — И то правда, — тихо засмеялся Доффи. — Хотя они не особенно щедры, твои хозяева. Могли бы и получше расстараться для своей шавки. Твоя конура такая тесная, — он медленно провел своим тонким, точеным, идеально прямым носом вдоль уха Росинанта, — твоя кровать так ужасно скрипит. Он что, и в комнату Росинанта в Маринфорде успел наведаться? Или не он сам, а кто-то из его прихвостней? — Ну ты и жук, — сказал Росинант полуобиженно-полувосхищенно. Доффи погладил его по щеке, так легко, так невыносимо нежно, и спросил: — Каково это, Росинька? Быть подстилкой тех, кто оставил нас умирать? Росинант глядел в зеркало, будто завороженный, и видел: Доффи глядел только на Росинанта. Большое старинное зеркало, поблескивающее тусклой позолотой. Высокий золотоволосый человек в чудовищной розовой шубе. И другой человек — чуть пониже ростом, с чуть более темными волосами, в белом плаще с вице-адмиральскими погонами. Их лица были похожи как две капли воды — друг на друга, на папино, на нескончаемые ряды портретов их божественных предков в их потерянном, полузабытом доме. Дракон за Драконом в небесном драконьем гнезде сурово взирали из вечности на двоих маленьких золотоволосых детей, которые рассматривали эти портреты со страхом и любопытством. Восемьсот лет божественной власти и десятки небесных владык, стоявших у двоих маленьких божеств за спиной. Он невольно погладил Доффи по лицу, такому же жестокому, как у тех десятков потомков короля-основателя, которые жили, чтобы на свет однажды появился Донкихот Росинант. И Донкихот Дофламинго, и еще много божеств, носивших имя Донкихотов. Они все жили и по сей день, эти Небесные Драконы, одного рода и крови с Росинантом и Доффи. Никто из них не пришел к ним на помощь, когда их троих с папой жгли огнем и забрасывали камнями, когда мама умирала от истощения в сырой, вонючей, нищей лачуге. И, будто ему разрешил кто, Росинант в первый раз с полной ясностью подумал: это Драконы убили маму это Правительство убило папу это Мариджоя сделала из Доффи это скалящееся чудовище Когда дядя Сенгоку подобрал его, он много что обещал Росинанту. ты будешь защищать слабых ты будешь охранять простых людей от пиратов и бандитов ты будешь беречь мир и покой на шести морях Росинанта только недавно произвели в вице-адмиралы, но он уже успел поучаствовать в Бастер Колле, где пушечные ядра летели в покосившиеся хижины с развешанным вокруг них ветхим бельишком защищал интересы Правительства женщина со всех ног убегала от него, полуседая и морщинистая. вряд ли ей было больше тридцати пяти — простой народ в этих краях старел быстро, от голода, от нищеты, от непосильного труда. но ведь как-то она же нашла кусок хлеба для революционера, который укрывался в ее лачуге. люди на этом острове любили революционеров и часто им помогали. Драгон обещал дать им то, что не давало Правительство. а Правительство рассудило просто. у Росинанта был воинский долг, и он его выполнил. а потом долго блевал у себя в каюте, хотя казалось бы, давно не новобранец охранял Небесных Драконов от еретиков, которые покушались на основы мироздания когда они уходили, от острова оставалось только черное, дымящееся пепелище это был мир, который ему принес Росинант. он уходил и не знал, что лишь через несколько дней будет с почетом встречать нового шичибукая и смотреть, как ему выдают индульгенцию на грабежи и убийства чтобы шичибукай иногда убивал и в интересах Правительства тоже берег священную Мариджою, чтобы ни малейшее дуновение бунта не коснулось ее вечно спокойного беломраморного чела. Доффи наблюдал за ним, молча и ухмыляясь. Росинант закрыл глаза. — Нравится тебе это, Росинька? — услышал он тихий шепот прямо на ухо. — Нравится, когда тебя жестко ебут и пользуют во все дыры? Росинант дрожаще улыбнулся. — Ты ничем не лучше их, — сказал он. — Такое же чудовище. — Ну как же не лучше, — рассудительно сказал вкрадчивый голос над ухом, посылая мурашки по хребту Росинанта. — Лучше. Я тебе покажу. На грудь Росинанта легли большие ладони, как два огромных паука. — Я выебу тебя, — со смешком обещал голос, — сначала только пальцами. Вот этим, — один палец легко скользнул у Росинанта по щеке, — и вот этим, — два пальца прошлись по подрагивающему горлу, — и вот этим. — Три пальца вломились ему в рот, давя и душа. — Я буду ебать тебя, пока ты не заскулишь. Пока не начнешь умолять о моем хуе. А потом я выебу тебя как следует, как тебя никогда не ебали эти старые развалины из Горосей. Чтобы тебе понравилось. Ты у меня будешь плакать и просить, Росинька, братишка мой дорогой. Ты ведь только это и умеешь, правда? Плакать и просить. Доффи почти никогда не плакал и никого ни о чем не просил. Росинант сомневался, чтобы это изменилось. Вот только сам Росинант изменился. — Ты больной, Доффи, — устало сказал он. — Пойди полечись. Росинант ему не поверил. Доффи на многое был способен, но не на это. Нужно было быть совсем больным ублюдком, чтобы сделать такое с собственным братом. Наступил новый день, а с ним — новый скандальчик. — То есть как отказывается, — нахмурился дядя Сенгоку. — Вот так отказывается, — пожал плечами дядя Кузан. — Говорит, на корабль не сядет. У него отпуск. — То есть мы что, зря "Ласточку" с миссии снимали специально для его вояжа туда-обратно? — раздосадованно констатировал Сенгоку. — Чего он хочет? — В Маринфорд с нами хочет. Говорит, по брату соскучился, жаждет побыть с ним подольше, — дядя Кузан зевнул. Дядя Сенгоку напрягся. А Росинант почему-то почти и не сомневался. — Росинант, — заявил дядя Сенгоку командным голосом, — наедине с этим… — он неопределенно махнул рукой, — не оставаться, разговоров избегать, встреч не искать. Доступно? — Вполне, — пожал плечами Росинант, про себя умиляясь наивности дяди Сенгоку. Он-то, конечно, встреч искать не собирался — но ему и не надо было ничего искать. Встречи сами бы его нашли, если бы Доффи захотел. А Доффи, кажется, хотел. — А чего? — спросил Кузан недоумевающе. — Они же братья все-таки, хоть этот Дофламинго и та еще сволочь. Без обид, Росинант. Росинант поднял ладони, показывая, что никаких обид. Тем более что это было даже не оскорбление, а констатация факта. Дядя Сенгоку пожевал губу. — Там все… сложно, — сказал он наконец. — Скажем так, в лучшем случае они подерутся, а Флоту этого не нужно. — А в худшем случае? — поинтересовался дядя Кузан, и в следующее мгновение они с Росинантом имели удовольствие наблюдать, как дядя Сенгоку слегка стушевался и пожевал губу. — Зря Горосей согласились на требования Дофламинго, — сказал он наконец. — Это такая мразь, ты даже не представляешь, Кузан. Не знаю я, что с ним делать. Росинант бы ему посочувствовал, если бы не знал: Доффи всегда что хотел, то и воротил, независимо от чужих пожеланий и указаний. Так что дядя Сенгоку в любом случае ничего бы с ним сделать не смог… если бы Доффи сам не захотел. Но скоро им уже пора было садиться на обратный корабль до Маринфорда, а Росинант так до сих пор и не отыскал носок, который вчера перед сном по рассеянности забросил неведомо куда. Можно было, конечно, оставить носок в Мариджое вместо монетки, но беда была в том, что Росинант сюда возвращаться отнюдь не хотел. И вообще, носок был не самый свежий, слегка дырявый и в целом уставу не соответствовал. Дядя Сенгоку сказал бы, что такой носок позорит честь дозорного. Росинант не хотел позорить честь. В комнате, конечно, уже ждал Доффи. Росинант покосился на него и принялся собирать шмотки. Можно было, конечно, отступить на заранее подготовленные позиции, к дяде Сенгоку под крыло, но Доффи бы потом его со свету насмешками сжил. И был бы прав, в общем-то. Носок нашелся под широкой кроватью с резными ножками. Росинант немного поползал на карачках, выудил, пыхтя, злополучную реликвию, скомкал и запихнул на самое дно чемодана. Дома выбросит. Доффи наблюдал за ним молча и с большим интересом. Росинант уже свыкся с его присутствием и почти забыл о нем, когда Доффи наконец заговорил. — Помнишь, дома нам рассказывали о пустынной стране, чей король был одним из основателей Правительства? — Это тот, который почему-то не остался здесь в Мариджое, а вернулся к себе в страну? Ара… Ала… Арабасту, правильно? — Точно, — покивал Доффи. — У них там были странные обычаи, в этой стране. Сейчас они уже отжили свой век, но тогда, восемьсот лет назад, у владык Арабасты было принято брать в жены своих же сестер и дочерей. Знаешь почему? — Знаю, — скучно сказал Росинант, пытаясь закрыть чемодан так, чтобы при этом не сломать его. Вроде и вещей-то немного брал, но вот как-то он очень хреново умел их укладывать, видимо. Росинант, в отличие от Доффи, очень старательно учил уроки, пока у них еще были учителя и гувернеры. — Знаешь, — согласился Доффи и поднялся с кровати. Росинант что-то сообразил и принялся отпихивать его ухмыляющуюся, приближающуюся рожу подальше. — Я детей рожать не могу, если что! — указал он на случай, если Доффи совсем уже чокнулся. — Доффи! Руки убери! И все остальное тоже! — потому что иначе он задолбался бы перечислять все нежелательные части тела Доффи в непосредственной близости от скромной персоны Росинанта. — Чтобы не смешивать священную кровь владык с грязной, подлой кровью простолюдинов, — продолжил Доффи обыденно. — Ну чего ты пихаешься? Я просто хочу обнять своего брата. И действительно, просто обнял, без вот этого всего. Без поцелуев и хватаний за всякое, отметил Росинант почти разочарованно. Потом поймал себя на этой мысли и похолодел. — Двадцать один год я по-идиотски надеялся, что мой брат все-таки жив, — тихо прошелестело ему на ухо. — Что он не гниет где-то в канаве, что его глаза не расклевали вороны, что однажды он вернется ко мне и вот так обнимет меня, — Доффи стиснул еще крепче. — Мы же все-таки одна семья, одна кровь. Остальные из нашего рода или мертвы, или предали нас. Мы с ним одни остались, одни на всех шести морях. Нам бы надо держаться друг друга, — руки Доффи давили так, что Росинант уже не мог дышать, — а он, оказывается, взял да нашел себе новую семью. А старая уже не нужна, получается. Так, Роси? — он посмотрел Росинанту прямо в глаза, сквозь лиловатые линзы очков. Губы Росинанта шевельнулись. Он хотел, он так хотел бы ответить "да". Но он только беспомощно положил ладонь на золотые волосы Доффи и уткнулся лицом ему в плечо. По телу Доффи прошла длинная дрожь, а затем он положил подбородок на макушку Росинанта. "Как все-таки хорошо, что дядя Сенгоку тогда сказал «нет»", — подумал Росинант. Может, у него и получилось бы поиграть в шпиона год-другой. Теперь он видел, что Доффи бы ему позволил. Доффи бы его принял, если бы Росинант сам пришел. Доффи бы, наверное, даже не стал его особо проверять. Доффи так хотел, чтобы однажды брат к нему вернулся. А Росинант, наверное, сумел бы заставить себя этим пользоваться. Вот только при одной мысли о том, чтобы таким манером засадить Доффи за решетку, ему становилось тошно. — Эх, Роси, Роси, — проговорил ему Доффи на ухо. — Лучше поздно, чем никогда. Росинант не знал, что сказать, поэтому он просто погладил Доффи по макушке и всем телом почувствовал, как широко тот вдруг ухмыльнулся. Сейчас Росинант не видел его лица — но и не надо было. Он и так чувствовал, каждый оттенок настроения Доффи. — Ты помнишь, Росинька, что я тебе обещал? — прошептал ему Доффи со смешком. Росинант похолодел. — Я человек слова. …Он же был не серьезно. Даже он не пошел бы на такое. Это была такая грязь, что вовек не отмыться. Даже Доффи… Доффи больно целовал его в шею, будто и правда этого хотел. — Ты этого не сделаешь, — сказал Росинант. То ли спрашивая, то ли прося. ну не будь ты настолько чудовищем пожалуйста иначе Иначе как бы Росинант смог после этого жить, зная, что так любит — такую тварь. — Забирай свои шмотки, — покровительственно сказал Доффи, — мы опаздываем на корабль. Дома, как всегда, ждало много писанины. Ох не так Росинант представлял себе труд бравого защитника морей, когда записывался в рекруты. Когда рука и спина начали отваливаться, Росинант посмотрел на горку бумажек, которые все еще жаждали его внимания, подумал и лег спать. Дядя Кузан всегда так делал, мудрый человек. Росинант проснулся от взгляда. Полная луна светила так ярко, что и лампу не надо было включать. И оттого черные очертания человека, сидевшего на его столе среди разбросанных бумажек, казались еще чернее. Вокруг него сиял ореол из лунного света, а его лицо было скрыто во тьме. — Пошел нахуй, — пробормотал Росинант. — Ну пожалуйста, а, Доффи? Я устал очень. Говорил и полусонным разумом осознавал, что бесполезно. С Доффи это никогда не работало: ни "пожалуйста", ни апелляции к жалости. Окно было открыто настежь, хотя перед сном Росинант его притворил. Доффи что, по стенке к нему влез или по небу прилетел? Это звучало очень романтично. Росинант сонно фыркнул и накрыл голову подушкой. Кровать рядом с ним заскрипела и прогнулась, а потом Доффи безжалостно отнял подушку, куда-то закинул ее и зарылся пальцами ему в волосы. — "Звезды спят на крышах, дети спят в кроватках…" — донеслось сверху тихое, мелодичное намурлыкиванье. Росинант аж проснулся. Это была песенка, которую мама пела им на ночь, когда они не могли уснуть от ноющего голода в животе. Доффи тихо напевал и перебирал пальцами его волосы. По щекам Росинанта тихо ползли слезы. Допев, Доффи наклонился к нему и коснулся губами его лба, как всегда делала мама, а потом — его рта, и вот это было новое. Незнакомое, странное, страшное. Росинант не знал, что делать и как быть. Чертов Доффи опять пришел и разрушил его мироздание, и все ему было мало, этому демону разрушения. А у Росинанта уже сил не было что-то с этим делать. Он устал. Он так устал. Дядя Кузан говорил: "В любой непонятной ситуации ложись спать", — но тут этот вариант был не вариант. Дядя Гарп говорил: "В любой непонятной ситуации доверяйся инстинктам", — и вот это уже было что-то. Росинант попытался прислушаться к себе. Доффи нависал над ним, опираясь на локти, легко целовал его сухими губами и в целом сильно отвлекал, но Росинант мысленно собрался и принялся сортировать все, что чувствовал, раскладывать на аккуратные кучки. Ему было страшно. Ему было тошно. Ему было горько. Ему было… радостно, так радостно оттого, что Доффи был рядом, эта сволочь небесная, что пришел к нему и запел для него, что погладил его по голове. Единственный на свете, кто остался из его семьи. Никогда в жизни никто его так не бесил, как Доффи. Никогда в жизни никто так не выбивал его из колеи, как Доффи. Никто никогда так страшно не разбивал ему жизнь. Вдребезги, так, что в Росинанте будто до сих пор не хватало множества мелких кусочков. Это Доффи забрал их с собой тогда, двадцать один год назад. Этот жуткий, бессердечный, пугающе свободный человек. Уж Доффи-то всегда знал, что делать и куда идти. Никогда ни секунды не сомневался, ни в себе, ни в своих решениях. Как же Росинант сейчас этому завидовал. И как же хотел поверить — просто поверить, довериться и идти хоть за кем-то, кто сам был уверен в собственном выборе. Из всех, кого Росинант знал, Доффи такой был единственный. Росинант помнил, какой дядя Кузан был двадцать лет назад. Он сыпал шутками, ослепительными улыбками и горел воинским энтузиазмом. А сейчас он по полдня дремал в своем кабинете, пока дядя Сенгоку или тетя Цуру не запихивали ему в зубы неразобранные отчеты. А дядя Гарп принципиально не хотел в адмиралы. Говорил: "Не дождутся, ха-ха-ха! Тут я хоть иногда полезным делом занят". А про Смокера говорили, что он проблемный, потому что он всегда поступал по совести. Именно поэтому он сейчас был всего лишь лейтенантом, хотя давно дослужился бы до контр-адмирала, если бы был удобнее для начальства. А у Доффи не было совести. Он просто творил что хотел и поэтому никогда ни капли не сомневался ни в едином своем решении. Росинант бы восхищался им, если бы Доффи не был так мерзок. Он обнял Доффи за шею и открыл губы. Ему очень хотелось. А Доффи был как никто на свете. Красивый до боли в горле, любимый до боли в сердце. Больше всего на свете Росинант хотел его не хотеть, но Доффи был рядом, белоснежно ухмылялся ему в губы, легко и нежно гладил по боку, и Росинант все-таки слишком устал, чтобы сопротивляться своему самому главному инстинкту. Сделать так, чтобы Доффи был им доволен. Сколько он себя помнил, Росинант из кожи вон лез, чтобы заслужить Доффино одобрение. Иногда у него даже получалось, и тогда Росинант бывал так бесконечно счастлив — самые вкусные сладости, самые интересные рабы были ничто по сравнению с теми редкими моментами, когда Доффи бросал ему один-единственный одобрительный взгляд. Сколько он себя помнил, Росинант так бесконечно любил своего брата. И всегда делал то, что тот приказывал, пока Доффи не… А наваждение не ушло — затаилось в укромных уголках души. Та собачья преданность, та слепая, невыносимая любовь. И у Росинанта уже не было сил ей противиться. Не было бы, даже если бы Доффи не был такой красивый, его проклятый золотой идол. Доффи тихо засмеялся ему в шею и встал с кровати. Росинант смотрел на него большими глазами. — Сладких снов, Росинька, — сказал Доффи, точно так же, как это когда-то делала мама. И вышел в окно, за которым по небу бежали рваные темные тучи. Кажется, Доффи действительно умел летать или типа того. Но как? Не могло же у него быть два фрукта? Хотя это же был Доффи, тут Росинант ни в чем не был уверен. Он смотрел ему вслед, пока Доффи окончательно не пропал из виду, а затем до рассвета проворочался в постели, так и не сомкнув глаз. Наутро Росинант был вялый, как вареная капуста, а Доффи будто куда-то испарился, сволочь. Росинант оттрубил рабочий день, еле волоча ноги, притащился к себе в комнату и бухнулся на постель, даже не умываясь, и проспал до всеобщей побудки. Весь следующий день он то и дело оглядывался вокруг в поисках Доффи, хотя его кенбуншоку говорила ему, что Доффи лазит по отдаленным районам Маринфорда и в целом занимается чем-то весьма подозрительным. Впрочем, это была не ответственность Росинанта. Он был не сторож брату своему. …Но он устал притворяться перед самим собой, что не хочет его увидеть. Двадцать один год он притворялся и хотел. Готов был даже предать своего брата ради того, чтобы просто вновь увидеть его. А сейчас он был совсем рядом — пара минут по небу. Но Росинант кис на очередном совещании, а Доффи мутил что-то непонятное, и был так близко, и все равно Росинант не мог его увидеть. В обед к нему подошел жутко довольный Смокер и провозгласил: — С меня пиво. Росинант посмотрел на него и сказал: — Так, колись. Причина ликования Смокера заключалась в том, что его посылали в захудалый городишко на восточных морях, охранять закон и порядок. Городишко был славен преимущественно тем, что в нем родился и умер Король Пиратов. Смокер видел его смерть и, пожалуй, слишком часто о ней рассказывал. Он даже самому себе в этом не признался бы, но Росинант его хорошо знал и очень хорошо видел: Смокер почти преклонялся перед этим человеком. Человеком, который умер с широкой улыбкой на губах, будто ни капли не жалел ни об одном своем выборе. После смерти Роджера Логтаун сделался для пиратов чем-то вроде места паломничества. Смокеру там, конечно, было бы раздолье. Вот уж кто совершенно не был заточен под совещания и бумажную работу: он просто хотел бить морды плохим парням. Они с Хиной были, пожалуй, единственные друзья Росинанта. С остальными как-то не сложилось, хотя Росинант в целом хорошо общался с большинством сослуживцев. Просто он был приемным сыном адмирала Флота, и кому-то из-за этого было неуютно, а кто-то этому отчаянно завидовал. А Хине и Смокеру было просто похуй, потому что они были совершенно безбашенные. И за это Росинант их ужасно любил, и чувствовал, что они любили его в ответ. Единственные, лучшие друзья. — Поздравляю, — сказал он, нацепив на лицо свою самую широкую, сияющую улыбку и сгребя Смокера в объятия. Друг был ниже на две головы. Росинант от души похлопал его по спине. — Вот это служба — не то что здесь. Они проговорили до конца обеда, и Росинант уже заранее скучал по Смокеру, но смотрел на его довольную рожу и не мог не тихо радоваться про себя. — Тук-тук, — сказал Доффи, стоя на пороге. Даже мимо часовых просочился, сволочь. …Росинант мог бы сказать "пошел нахуй", и Доффи бы пошел. Не зря он так демонстративно спрашивал разрешения войти, и не зря он так демонстративно — всем взглядом, всем телом, всем видом — показывал, зачем именно он пришел. Сраный кукловод. Хотел, чтобы Росинант сам впустил его. Сам согласился. Чтобы потом не мог винить никого, кроме себя. Или послал его, далеко и надолго. И Доффи пошел бы, и, возможно, никогда бы не вернулся. Он ведь хорошо знал, сволочь такая, как и чем мучить людей. А Росинант не видел его уже три дня, и ему было больно. Он мог бы промолчать, чтобы не брать на себя хоть эту ответственность. А Доффи все равно вошел бы, потому что молчание — знак согласия. Но Росинант был все-таки не настолько трус. — Заходи, — сказал он, чувствуя, как это слово мечом вонзается ему в грудь, и широко, широко улыбнулся. Доффи нахмурился и шагнул через порог. …И все-таки черт его знает, зачем это надо было Доффи на самом деле. Честно говоря, Росинанту уже было все равно. Просто Доффи в очередной раз решил разрушить его до основания и выжечь дотла, сломать все, что не доломал в прошлый раз. Доффи так любил разрушать. Интересно, он хоть что-то еще любил в этой жизни, чертов Небесный демон? Чертова небесная сволочь, скопище всех смертных грехов. Может, ему для полноты коллекции просто не хватало выебать собственного брата? Да еще сделать так, чтобы брат сам захотел. Ну что ж, у него получилось, аплодисменты. Росинант смутно помнил, что должен был бы терзаться угрызениями совести. Но у него уже даже на это не было сил. Он просто хотел, чтобы все это поскорее закончилось и Доффи свалил, сытый довольный боа констриктор. Оставил Росинанта зализывать раны на пепелище, обратно складывать себя из обломков и искать, как и зачем жить после такого. А Доффи его целовал так, как будто ему правда было не все равно, и Росинант, дурак, даже поверил было на пару секунд. Он сам снял одежду, сам раздвинул ноги. Сам запустил в рожу Доффи флаконом смазки, целясь в нос, и скривился, когда Доффи поймал флакон вообще безо всякого напряга. А Доффи только целовал и целовал его, будто просто полизаться пришел, и почти рассеянно, почти небрежно водил у него между ног самыми кончиками пальцев, и тогда Росинант сам подался навстречу, и сам попросил о втором пальце, и сам потребовал третьего. Перед глазами все плыло, но своей кенбуншоку он чувствовал, что Доффи сейчас был как натянутая струна, и стоял у Доффи так, что аж звенело. Но Доффи все ждал. Чего он ждал? Росинант сам целовал его в ответ, сам насаживался на его пальцы и только что не плакал — так ему хотелось члена Доффи. ты у меня будешь плакать и просить плакать и просить, Росинька, братишка мой дорогой. ты ведь только это и умеешь, правда? …Нет, ну какая Доффи был все-таки сволочь. Росинант встал, чувствуя, как пальцы Доффи выскальзывают у него из задницы. На лице у Доффи было написано легкое недоумение. Росинант принялся натягивать штаны, дрожащими руками на дрожащие колени. Доффи поднял бровь. — Если ты не будешь настолько любезен меня оттрахать, — сказал Росинант, — то пойду поищу кого-то еще. Можешь не сомневаться, желающие найдутся. Пошел нахуй со своими играми, Доффи. Доффи засмеялся, удивленно и довольно. — Ах, какая же ты сучка, Росинька, — сказал он. — Красивая течная сучка. Росинант открыл было рот, чтобы повторно направить его по тому же маршруту. Да, он любил ебаться в жопу. А кто не любил? В Маринфорде был огромный гарнизон, который процентов на девяносто состоял из молодых, здоровых мужиков. Им надо было с кем-то сбрасывать напряжение, вот они и выходили из положения как могли. И большинство было вовсе не прочь подставить очко товарищу, потому что какой же это был кайф, если все сделать правильно. — Мне нравится, — сказал Доффи и облизнулся. — Иди сюда, Росинька. Иди-иди, не обижу. И Росинант подошел, подозрительно на него косясь, потому что он ужасно, ужасно хотел члена в своей заднице и он — совсем уж невыносимо — хотел Доффи. А Доффи явно знал, что делал. Очень хорошо знал. Играл на теле Росинанта, как на гитаре, и зримо наслаждался его стонами и криками — будто Росинант был действительно всего лишь кусок дерева с натянутыми струнами, нужный, только чтобы играть на нем красивую музыку и чувствовать себя крутым. Доффи, Доффи, сраный эгоист. Знал, как его трахать, знал, за что потрогать. И не стеснялся засовывать ему в рот чуть ли не всю ладонь, потому что видел, с каким кайфом Росинант вылизывал его пальцы. И не смущался потом этими же пальцами пробороздить на груди Росинанта кровавые полосы, потому что слышал, как от боли Росинант стонал еще потеряннее, еще слаще. У Доффи не было жалости, совсем. Поэтому он останавливался, когда Росинант просил еще. И чуть не пробивал кроватью дыру в стене, когда Росинант задыхался, чувствуя, что больше не может. Нет, какой он был все-таки… Росинант просил и умолял, а Доффи смеялся ему в лицо, и Росинант мог бы кончить от одной его близости. А потом на него накатило и захлестнуло, оглушительным взрывом изнутри, высокой волной слепящего, бесконечного блаженства, и все мышцы свело знакомым упоительным спазмом. Такое с ним иногда бывало. Такая полная, неистовая эйфория во всем теле, что Росинант даже про стоящий член забывал. В первый раз он даже не понял, что с ним происходит и почему он вроде как кончил, а вроде как и нет. Потом разобрался, конечно: повторение — мать учения. Благо у Росинанта было кому ебать его тщательно и вдумчиво, пока Росинант не кончал именно задницей, а не членом. Самое классное было то, что таких оргазмов у него могло быть по несколько за один раз, с определенными промежутками, если партнер не кончал слишком быстро. Но кое-кто обычно именно что кончал слишком быстро, а потом оправдывался перед Росинантом, что: "Ну ты не представляешь, каково это, когда у тебя внутри все так дрожит и сжимается. Тут попробуй не кончи, в такую-то задницу". И виновато разводил руками, и обещал поставить пиво в качестве компенсации. Доффи пока не кончал — это было похвально. Но он так рвано двигался и так сжимал зубы, что в затуманенной голове Росинанта возникли определенные опасения. — Так, стоп, — сказал он наконец. — Тихо, тихо, тихо. Доффи так ощерился, что Росинант даже немного испугался. — Мы сейчас просто проведем небольшую… передислокацию. — Он убрал свои ноги с плеч Доффи. — Да не рычи ты. Сейчас, сейчас… — он с горем пополам разложил Доффи на постели и оседлал его. Иногда это помогало. — Ну? И надо было так ворчать? Последнее слово слетело с губ полузадушенным вздохом. Ощущения были все еще непривычные: другой размер, другой изгиб. Росинант на пробу двинул бедрами, примеряясь, а потом снова, и снова, и снова, пробуя разную скорость, разные углы, и честное слово, ему уже было не особо интересно, что там Доффи о нем думал и как ему было там, внизу. Он просто хотел кончить задницей еще раз… и еще… и еще, сколько Доффи выдержал бы. Не то чтобы Росинант был совсем эгоист. Он знал, как сделать Доффи очень, очень хорошо. И ему было не жалко… сделать Доффи хорошо. Обычно Росинант был чудовищно неуклюжий, но в бою и в постели у него все почему-то было значительно менее плохо. Может, потому, что в постели было не обо что спотыкаться. А Доффи под ним все больше напрягался. В конце концов он просто схватил Росинанта за задницу и принялся вколачиваться снизу, сраный эгоист. Росинант коленями сжал его торс так, что Доффи невольно зашипел. Ноги у Росинанта были хоть и худые, но очень сильные — не зря же он был так хорош в Геппо. — Без самоуправства, пожалуйста, — сказал он и погладил искусанные губы Доффи. Тот приоткрыл их, впуская в рот пальцы Росинанта. Какой он был все-таки… — Ну куда ты так торопишься, а, Доффи? А у Доффи глаза блестели, и все лицо блестело от пота, и губы блестели от слюны, и золотые волосы блестели в тусклом свете Росинантовой лампы. Ну какой он был все-таки, а. На всех шести морях больше не было такого. Росинант наклонился и поцеловал его, потому что ну очень хотелось. И разжал колени, забывшись среди острых Доффиных поцелуев. И Доффи снова двигался, слишком резко, слишком быстро, сволочь такая, а Росинант знай целовал его — и подавался навстречу, потому что не было сейчас на свете ничего, что он не сделал бы ради Доффи. Так он во второй раз и не кончил с ним, ни членом, ни задницей. Доффи под ним резко, яростно двинул бедрами в последний раз, содрогнулся и замер, и его лицо исказилось в почти пугающей гримасе, а Росинант со вздохом дождался, пока Доффи кончит кончать, приподнялся, выпуская из себя полуобмякший член, и занялся ручным трудом. Допустим, его собственные пальцы были не самой бездарной заменой члену, но Доффи все-таки был та еще сволочуга. Доффи наконец начал приходить в себя и даже кое-как открыл один глаз, и в этот момент Росинант мстительно обкончал ему всю грудь. Попытался было сползти с Доффи на сбитые простыни у него под боком, но Доффи перехватил его и почти силком уложил себе на грудь, носом прямо в его собственную сперму. Нет, ну Доффи все-таки был редкостная сволочь. — Бля, — сказал Доффи наконец. Такая лаконичность из уст кого-то настолько пиздливого могла значить только одно: заезд удался. Но, к сожалению, эта Доффина немногословность не могла длиться вечно. — Пиздец, — развил Доффи начатую мысль. — Ты лучшая дырка, которую я ебал в своей жизни. Он это сказал настолько обезоруживающе искренне, что Росинант даже растерялся. — Гм, — сказал он. Сказать "мерси за комплимент"? Послать нахуй? Первое было унизительно, второе уже приелось. В конце концов Росинант вздохнул и сказал: — Ты тоже ничего так. Хотя бывало и лучше. Ого. Доффи, кажется, обиделся, причем тоже на удивление искренне. — Ты врешь, — сказал он. — Я не вру, — пожал плечами Росинант. Ну а что делать, если у подвыпившей Хины прорезался дух авантюризма и талант оратора, который обезоруживающе действовал даже на Смокера. Вот и Росинант однажды тоже… пал жертвой Хины и ее неукротимой жажды приключений. И ему понравилось — всесторонне. Смокер наутро прятал глаза, но успокоился, когда Росинант приятельски потрепал его по плечу и предложил ему поставить пиво в качестве компенсации за саднящий зад. Вечером они интеллигентно потягивали в баре пиво и говорили о правосудии и других душевных вещах, но ворвалась устрашающая Хина, потребовала всем водки, и наутро Росинант опять оказался зажат в постели с двух сторон. Он даже не рассматривал это как роман или нечто подобное — скорее как дружбу, которая вышла на новый уровень близости. Хина периодически крутила с мальчиками и девочками, Смокер был прочно женат на работе, Росинант тоже как-то пока не особо задумывался о личной жизни (хотя дядя Сенгоку уже прозрачно намекал на внуков), и время от времени они втроем встречались на душевно потрахаться, а потом душевно болтали под пиво или спертый у дяди Сенгоку бурбон, и всем всё было по кайфу. Нет, Доффи, конечно, тоже был ничего. Прямо очень даже. Росинант готов был с неудовольствием признать, что Доффи трахался заметно лучше Смокера. Вот только с другой стороны у Росинанта в этот раз не было Хины, а Доффи, эгоист сраный, даже не подумал что-нибудь предпринять по этому поводу. В итоге Росинанту пришлось решать вопрос самому, на что он справедливо обиделся. Доффи прищурился, всмотрелся в его лицо и, кажется, понял, что Росинант правда не врал. Ого. А раньше Росинант искренне думал, что "скрежет зубовный" — это просто выражение такое. Доффи сейчас был такой смешной с его задетым самолюбием, что Росинант беспомощно улыбнулся и погладил его по щеке. — Ну, чего ты, — сказал он. Доффи, казалось, обиделся еще больше. — Почему? — спросил он. — Что он делал лучше меня? — Ну почему сразу "он", — пожал плечами Росинант. — Она, значит, — сказал Доффи. — Они, — поправил его Росинант. Доффи поднял брови. — Ого, — протянул он с непонятной интонацией. — Да наш примерный мальчик на самом деле грязная шлюшка. — Ты заебал, — устало сказал Росинант. — Примерный мальчик занимается сексом с кем хочет и как хочет. Имеет полное право. И это не значит, что он шлюшка, Доффи. А вот ты — блядь. Пошел нахуй. — После вас, — осклабился Доффи и снова принялся распускать руки. Он, кажется, всерьез вознамерился немедленно что-то доказать Росинанту, чтобы залечить пострадавшее эго. Росинант открыл было рот, чтобы почетче обозначить, куда Доффи следовало пройти. Вместо слов изо рта вырвался стон. Он уже давно вышел из возраста, когда член по любому поводу и без повода вставал по стойке смирно, а Доффи тем более был старше него на два года. Они оба только что кончили и даже не успели еще до конца прийти в себя. Но каким-то чудом Доффи уже снова был в полной боевой готовности, да и Росинант от него не особо отставал. Может, потому, что Доффи по жизни был способен на что угодно. И потому, что на всех шести морях больше не было такого, как он. …А Доффи разошелся не на шутку, будто и впрямь умел думать не только о себе. — Ну что? — самодовольно вопросил Доффи, с раздражающей лыбой возлежа рядом. — Что "что"? — промычал Росинант. Он еще не настолько способен был думать, чтобы разгадывать тут Доффины ребусы. — Бывало у тебя лучше? — спросил Доффи, неожиданно очень серьезный. Вот не следовало этого говорить. Надо, надо было оставить правду при себе. Но фильтры, ответственные за умалчивание, увиливание и обман, у Росинанта все еще были в отключке, поэтому он беспомощно сказал что думал: — Нет. Лучше не бывало. И аж в себя пришел от вида самодовольной Доффиной морды. — Да, да, ты бог секса. Выдать тебе медаль? — проворчал он, отворачиваясь подальше от этого зрелища. — А давай. С надписью: "Выебал вице-адмирала Флота так, что тот даже юлить разучился". Это будет честью для меня, — горячо прошептал Доффи ему на ухо. — Пошел нахуй, — сказал Росинант без особой злости и задремал. Он устал. Он так устал — от воспоминаний, которые не блекли, не меркли, почти каждую ночь душили его во снах, такие же живые, как двадцать один год назад. От службы, которая оказалась довольно скучной, малоромантичной, насквозь бюрократичной и отнюдь не этичной. От того, что служил он тем же… людям, которые убили маму и папу, которые превратили брата в чудовище. От этого самого брата с его шилом в жопе, который так и норовил пощупать Росинанта за живое. За все незабытые чувства, за все полуясные сомнения. От того, что Росинант, оказывается, так мучительно любил его, до сих пор, со всеми его издевками и хамством, с его наглостью и цинизмом. С его нечеловеческой жестокостью и безмерной гордыней, которой, наверное, и целого неба было бы мало. Которой нужно было вот так растоптать все, во что верил Росинант, чтобы насытиться хоть на одну ночь. Нет, Росинант, пожалуй, все-таки сдал бы его, если бы дядя Сенгоку тогда сказал "да". Только тянул бы до последнего. Чтобы просто подольше побыть рядом с ним, этим непостижимо притягательным чудовищем. Просто слушать. Просто смотреть. Росинант лежал к нему спиной и не видел его лица. Доффи молчал, будто у него временно кончились насмешки. Но сквозь дремоту Росинант вдруг услышал, как скрипят пружины казенной кровати, а затем пестрой от шрамов кожей руки почувствовал, как на нее ложится чужая рука, жилистая и горячая. Как к спине прижимается широкая твердая грудь, как волосы на шее шевелит теплое дыхание. Если бы Росинант еще был способен мыслить ясно, он бы подумал "ого". Переспать с человеком было одно дело, а вот спать с ним… это уже было очень личное. Пальцы Доффи легко поглаживали шрамы на его груди. У Росинанта было много шрамов. Доффи знал, откуда взялся почти каждый из них. Утром Росинант проснулся в пустой постели. На ней осталась вмятина от тяжелого, очень длинного тела. Когда Росинант пощупал простыню, эта вмятина была еще теплой. Вот и гадай теперь, то ли Доффи опять играл в какие-то свои сраные игры, то ли правда остался просто потому, что хотел уснуть с Росинантом под боком. Росинант подумал, решил, что, скорее всего, и то и другое, и принял этот вариант за рабочую гипотезу. Доффи галантно пригласил его к себе, в номера для гостей Маринфорда. Росинант пришел, посмотрел и присвистнул. — Видишь, Росинька? — указал Доффи самодовольно. — Даже на твоем Флоте думают, что быть мерзким пиратом лучше, чем бравым вице-адмиралом. — Пошел нахуй, — сказал Росинант с досадой. Один гардероб в Доффином номере был больше всей его комнаты — что уж говорить о кровати. Это была не кровать, а целый крейсер на вульгарных ножках в форме львиных лап. — Я бы пошел, — сказал Доффи с хамской ухмылочкой, — но ты же будешь по мне скучать. А, красота моя? Не то чтобы Доффи был неправ. Поэтому Росинант еще более досадливо сказал: — Ты меня сюда поговорить пригласил или как? — И поговорить, — согласился Доффи, — и не только. Матрас на кровати-крейсере был чересчур мягкий и поэтому ужасно неудобный, простыни зачем-то шелковые и поэтому чудовищно скользкие, и вообще Росинант подозревал, что они с Доффи их безнадежно испортили. Ну, туда им и дорога. — Когда ты уплываешь? — спросил Росинант позднее, перебирая волосы Доффи. Такое яркое золото — ни у кого на свете он больше не видел такого. — Сегодня вечером, — промурлыкал Доффи куда-то ему в правый сосок. …Да какая же он был все-таки сволочь. Доффи погладил его по бедру. — Тихо, тихо, — сказал он, — не трясись ты, я пошутил. Росинант попросил бы! Он не трясся! Он всего один раз вздрогнул, и даже не особенно сильно! Потому что Доффи был мудачина. Нашел чем шутить. — Еще неделю здесь побуду, — пообещал ему Доффи, ярко улыбаясь снизу вверх. — Как думаешь, успеем добить этот мерзкий матрас? — А то, — сказал Росинант, все еще глядя на него очень осуждающе. …А матрас они добить не успели. Каркас кровати первым сломался, без возможности починки. Меньше двух недель прошло с того дня, когда Росинант впервые увидел высокого светловолосого мужчину в большом зале заседаний Правительства, — а он уже вконец задолбался посылать Доффи далеко и надолго, этого мерзкого хама и подлую сволочь. Он все посылал и посылал, а Доффи все не шел и не шел. Но в этот раз он действительно уходил. Далеко. И, возможно, надолго. Росинант представил: а что, если в следующий раз они опять встретятся только через двадцать один год? И тихо засмеялся. — Смех без причины… — прозвучал вкрадчивый голос у него за спиной. Надо же, и до этого укромного закоулка добрался, сволочь такая. Этот закоулок и Росинант-то не сразу нашел. — …признак дурачины, — свободно продолжил Росинант и услышал из-за спины вкрадчивый смешок. Мама почему-то любила эту шутливую пословицу. У мамы было много пословиц, на все случаи жизни. — О чем думал? — спросил Доффи так, будто Росинант перед ним отчитываться был должен, и обнял его — за плечи, за грудь, обеими руками, как тяжелыми кандалами. Ну и. Теперь Росинант уже не думал ни о чем, кроме Доффи, спасибо большое. — Да так, — сказал он. — Двадцать одно. — М-м. Хочешь сыграть? — промурлыкал Доффи ему на ухо. — Не хочу, — твердо сказал Росинант, даже не надеясь, что Доффи услышит. Или послушает. — Не надо со мной играть, Доффи. — Но это же так интересно, — прошептал Доффи ему на ухо. Просто прошептал, даже нигде не трогал. Росинант закрыл глаза и закусил губу. — Мне не интересно, — сказал он. — У тебя много игрушек, Доффи. Я не буду одной из них. — Ты думаешь? — тихо засмеялся Доффи ему на ухо. Росинант разозлился и сделал большую глупость. — Я тебя люблю, — сказал он, всем телом слушая, как Доффи вздрогнул и застыл. — Я люблю тебя больше всего на свете. Но это не значит, что я не пристрелю тебя, если будет нужно. Сейчас он действительно верил в свои слова. Слишком мало в нем оставалось от того Росинанта, который впервые увидел высокого ухмыляющегося человека в чудовищной розовой шубе. — Ах, Роси, Роси, — элегически сказал Доффи и потерся носом о его волосы. — Действительно, игрок из тебя никудышный. — Какой есть, — сказал Росинант. — Прощай, Доффи. — Прощай? — Доффи развернул его к себе лицом, и Росинант с трудом подавил желание зажмуриться — так больно было смотреть на это красивое, безжалостное лицо с каким-то странным, непонятным чувством в уголках губ. — Не "прощай", Роси. Теперь, когда я тебя нашел… я больше никогда тебя не оставлю. Это прозвучало как угроза… или приговор. Впрочем, Росинант был морально готов. Двадцать один год он глупо надеялся, что когда-нибудь сможет жить свободно, без тени Доффи на душе. Что сказать, идиот был. Как же ярко он это понял, когда Доффи действительно выебал его пальцами, как обещал. Росинант выдержал его взгляд, а затем опустил веки. — Тебя корабль ждет, — сказал он. Он не хотел, чтобы Доффи уходил. — Подождет, — ухмыльнулся Доффи. — Эй, ты чего, — запоздало возмутился Росинант. — А поебаться на дорожку? — указал Доффи. — Да не ерепенься ты. Без этого мне не будет удачи. И вот черт знает почему, но Росинант очень хотел, чтобы Доффи уплыл с удачей за спиной. — Жди меня, и я вернусь, — патетически провозгласил сыто ухмыляющийся Доффи, прощально приобнимая его за задницу. — Пошел нахуй, — ловко парировал Росинант и подумал, что, пожалуй, действительно будет ждать. — Росинька, — вдруг разулыбался Доффи, — ты безнадежен. У тебя же все на лице написано, во-о-от такими буквами. Росинант вздохнул и засмеялся. — Ты мудак, — сказал он с позорной нежностью в голосе, — я тебя ненавижу. Возвращайся скорее, черт бы тебя побрал. — "Черт"? Да меня никакой черт не возьмет, мой милый, — сказал Доффи с такой острой лаской, что у Росинанта перехватило дыхание. — Ни бог, ни черт, ни дьявол. Ты не их бойся, мой хороший. — О, с какой издевкой он сказал это "хороший". — Ты меня бойся. — Боюсь, — согласился Росинант с кривой, горькой улыбкой. Только полный дурак не боялся бы Донкихота Дофламинго. — Но и на старуху бывает проруха. Не слишком заносись, Доффи: больно падать будет. — Какая трогательная забота, — промурлыкал Доффи. — Безмерно благодарен за столь мудрый совет. — Не паясничай, — устало попросил Росинант. Самое смешное, самое глупое, самое грустное было то, что ему и вправду было не все равно, что станет с Доффи потом — когда найдется кто-то достаточно тупой, чтобы пойти против него, и достаточно удачливый, чтобы победить. Он поднял руку. Доффи глянул на нее так, будто в ней был нож. Но в ней не было ничего. Рука была пустая, мозолистая и шершавая, с такими же длинными пальцами, как у Доффи. Он погладил Доффи по голове, перебирая волосы, и сказал: — Однажды ты меня убьешь, да? Потому что Росинант его бросил, потому что Росинант его предал, потому что Росинант сделал ему больно… и потому что Доффи все еще был сильнее — хотя бы оттого, что никогда никого не жалел. — Я подумаю, — пообещал Доффи таким постельным голосом, что Росинант поперхнулся. Но затем Доффи поцеловал его, и хоть тут Росинант мог ответно лишить его выдержки.