Съешь меня

Кацуки мягкий. Да, возможно, никто в это не поверит, но Шото готов отдать голову на отсечение, что это правда. Впрочем, ему не нужно никому ничего доказывать. Ему, безусловно, нравится и ему, безусловно, удобнее, когда только он единственный знает и видит, что это так. Он видит Бакуго на кухне возле плиты и понимает, что проснулся пораньше не напрасно. В комнате стоит запах блинов и ослепительный солнечный свет. Его грубый и дерзкий парень сейчас выглядит настолько мягко, что сладость чувствуется на языке. Кацуки в длинной белой футболке и в свободных трикотажных трениках, а непослушные пряди волос будто впитывают солнечный свет и растворяются в нем, создавая иллюзию сияния изнутри. Кацуки красивый. Можно было бы с той же уверенностью сказать, что милый, но Шото старается не думать об этом слишком много, иначе проницательная булка прочтёт его мысли и в ту же секунду найдёт, на что разозлиться, ради того, чтобы доказать обратное. Кацуки вам не булочка с корицей, он злая булка с перцем чили, которая, по скромному мнению всё того же Шото, не менее аппетитна. Кацуки стеснительный? — Нет, серьезно, в такое уже никто не поверит. Однако в тот миг, когда Шото тихо подкрадывается к нему, а он не слышит из-за шума, с которым взбалтывает сливки в балончике, в мгновение, когда его нежно обнимают со спины, Кацуки вздрагивает далеко не только от неожиданности. Это что за телячьи нежности?! Он такое не любит! В то время как уверенность Тодороки в том, что парню просто стыдно сознаться в своих истинных чувствах и пристрастиях, невозможно поколебать. Кацуки недолго возится в объятьях, которые становятся крепче, тяжко выдыхает и, наконец, расслабляется. Шото довольно устраивает подбородок у него на плече и обнимает ещё крепче. — Сливки. Будешь? — Вот оно, то самое стеснение в голосе, которое так же отчётливо проступает сквозь пудру недовольного бурчания, как и лёгкий багрянец на красивых ушах. — Или лучше сироп? — спрашивает. — Позже, — отвечает Шото на любые подобные вопросы, потому что сейчас его единственное желание — обнимать и… Не успевает Кацуки подумать: «Позже может не остаться», — как тёплые ладони находят подол его футболки и ловко проникают под него. В следующие секунды Кацуки чувствует ошеломительно нежные, но в то же время полные скрытой страсти прикосновения к голой коже. Предательское тело начинает отвечать со всей естественностью. Вопреки своей строгой натуре, Кацуки вытягивает шею и слегка откидывает голову, подставляясь под ненавязчивые поцелуи, от которых тем не менее блаженно смыкаются веки и душа улетает прямо в рай. Очень скоро он так растаял, что потерял равновесие и чуть не сбил тарелку с холмом из пышных блинов. — Чёрт, — невнятно слетает с его несобранных губ, пока Бакуго по-медвежьи переваливается с ноги на ногу, стремясь вернуть равновесие, но за счёт этих телодвижений до него доходит, что кое-кто сзади, не пойми как давно, трётся о его ягодицы, и он теряет равновесие повторно. Кое-кто сзади не даёт ему даже секунды на то, чтобы убрать грёбаные блины от греха подальше. Шото садится на корточки и стягивает с него штаны до колен. Кацуки материться, не помня себя от стыда. Ему уже похуй на блины! Тем временем Шото мысленно упоминает боженьку всуе.

Он надел штаны на голое тело. Господи, он без трусов.

Оставив несколько лихорадочных поцелуев в области поясницы, Шото переходит к самому мягкому месту и начинает терзать губами почти с плотоядным стоном. Ему кажется, что ничего не может быть сексуальнее того, что ему открылось, тем более когда он знает, что Кацуки на самом деле довольно сдержан. Возможно, именно поэтому сердитому Бакуго невдомёк, хули Тодороки так завёлся. На его месте он скорей всего надел бы спавшие штаны обратно, сто раз поправил, поднялся с корточек и прямо пригласил ебаться в спальню. Однако утверждать, что Кацуки какой-то пуританин, было бы равносильно тому же, что и нести несусветную чушь. Кацуки был настолько сексуален именно потому, что в полной мере не показывал свою развратность. Время текло по капельке, секунда за секундой, каждая из которых сопровождалась поцелуями и томными вздохами, до того момента когда Шото любовно помассировал и оттянул левую ягодицу, обнажая самое постыдное место. Тогда время вовсе замерло, и Кацуки застонал, почувствовав тёплый язык. Сказать, что ему это не доставляло, было бы очевидным враньём. Бакуго жеманничал для вида, но на самом деле ему до жути нравилось, что в том месте становилось мокро, а Шото продолжал изощрённо лизать, несмотря на то что пачкал лицо в собственной слюне. Когда в ложбинке между ягодиц начало хлюпать, а сфинктер раскрылся навстречу наглому языку, Кацуки послал свои заморочки куда подальше и даже любезно облокотился на столешницу, расставляя ноги настолько широко, насколько позволяли спущенные на пол штаны. Это действительно позволило Шото проникнуть глубже, но на этом он не остановился. Как и Бакуго, ему хотелось большего. Взять спереди и сзади. Заполучить его полностью. Потому Шото перестал оглаживать бедро Кацуки и переместил жадную ладонь прямо на мягкий член. — Мх, — Кацуки даже поёрзал на месте, облизал губы, томно прикрывая глаза от удовольствия, и склонился ещё ниже над столешницей, слабо опираясь на локти и предплечья, почти ложась на неё и почти лицом в блины. — Что ж ты делаешь? — пробормотал невнятно и сердито отодвинул в сторону надоедливую и просто неуместную тарелку. Очистив себе место, он полностью расслабился, отдаваясь ласкам, а Шото после услышанных слов стал только усерднее, проникая языком чуть глубже, обводя кольцо сфинктера изнутри и при этом не забывая ласково и немного щекотно тискать его член. Драпировка слетела, и предстала такая картина маслом, при взгляде на которую каждый мог бы покраснеть. Кухня. Светлая плитка. Шкафчики. Солнце. Два человека. Полуобнажённый Кацуки распластался на столешнице и предпочёл остаться бревном; одетый Шото стоял уже на коленях и вылюбливал его промежности по полной. Атмосфера казалась и по-утреннему безмятежной, и в то же время по-вечернему эротичной. Тёплые и широкие ладони Шото хаотично ласкали всё самое уязвимое. Какое-то время назад "белый и пушистый" пенис Кацуки полностью скрывался в неплотном кольце из пальцев, но сейчас он полностью встал и с каждым новым, неуловимым движением становился всё влажнее и подрагивал чаще. Казалось, стоит Кацуки повести бёдрами вперёд, как трение усилится, а если назад — ощутимее станут движения языка. С одной стороны, ему не хватало получаемых ласк, но с другой — он был слишком расслаблен и не торопился что-то менять. Чёрт, это было приятно. Шото даже не дрочил ему нормально, но Кацуки мог бы кончить от этого. Он бы действительно кончил, продлись эта нежность дольше, но Шото несвоевременно отстранился и к тому же несильно, но отрезвляюще шлёпнул его по заднице. Бакуго не успел толком возмутиться, когда услышал команду развернуться. — Бля, давай не здесь, — с этими словами он неохотно выпрямился, но когда встретился с лицом Тодороки, понял, что сегодня решает он. Так уж и быть. Взгляд у Шото был как у кота, который следил за кузнечиком из засады и вот-вот собирался прыгнуть. Гетерохромные радужки надёжно зафиксировались на слегка смущённом лице Кацуки, пока тот, осознав своё положение, покорно поворачивался к нему всем телом. — Здесь, — отрезал Тодороки и внезапно глянул на столешницу. Бакуго показалось это подозрительным, и он быстро метнул взгляд в том же направлении, чтобы обнаружить баллончик взбитых сливок. Его подозрения тут же усилились, а Шото тем временем выпрямился и подтолкнул его в направлении холодильника. Кацуки поплёлся, подобно пингвину, стараясь лишний раз не думать о том, что его ждёт. Да, о штанах, которые по-прежнему висели на его лодыжках, раздражая щиколотки гофрированной резинкой, он тоже как-то не думал. Не до этого было. Шото наспех вытер лицо рукавом собственной пижамы и цапнул сливки. В следующую секунду он оказался стоящим вплотную к Кацуки. У того в глазах цвета барбариса с лёгкостью читались немые вопросы, которые Шото предпочёл оставить без ответа. «Скоро сам всё узнаешь». — С этой мыслью он чуть наклонил голову и соединил их с Кацуки губы. Поцелуй вышел мягким, нетребовательным и в каком-то смысле успокаивающим, но ловкие руки Тодороки, напротив, волновали и будоражили, собственнически исследуя тело Бакуго под футболкой. Последняя в конце концов была скинута в сторону, и обнажился шикарный вид на в меру подтянутый и естественно красивый бюст. Всё тело Кацуки выглядело бесподобно и «вкусно», оно будто говорило: "Съешь меня", — и Шото считал это очень хорошей идеей. — Зачем это? — в голосе Бакуго выражался серьезный скепсис по отношению к взбитым сливкам. Он пытался хранить молчание всё это время, но не выдержал, и животрепещущий вопрос был в итоге озвучен. Однако сопутствующие сомнения Кацуки предпочёл оставить при себе.

Он же не собирается воплотить клише из дешманских ромкомов в их жизнь? Ну уж нет.

— Я передумал, — ответил Шото, выдавливая немного крема на пальцы, и добавил как будто с лёгким пафосом гурмана: — Сироп нам не подойдёт. Кацуки хотел было возразить, но ему просто не дали шанса. Тодороки вымазал белоснежной массой его соски и следом начал с упоением их вылизывать. «Допустим», — подумал Бакуго, блаженно прикрывая веки и отметая прочь все мысли о том, как это банально и нелепо. Во всяком случае, даже самые банальные вещи заслуживают того, чтобы их попробовать, а то, что он ощущал сейчас, определённо того стоило. Прохлада сливок заставляла мурашки бежать по коже, но тёплый язык оказался тут как тут, чтобы снять это зябкое чувство. В дальнейшем Кацуки ощущал только импульсы и клубки возбуждения, которые концентрировались на его груди, пока Шото не размазал ещё немного крема по его члену. Не то чтобы Кацуки этого не предвидел, просто в столь чувствительном месте холод ощущался сильнее. Он недовольно шикнул и глянул на виновника сложившейся ситуации с упрёком. — Неприятно? — с заботой поинтересовался Шото. — Отсоси. — М-м, нет, сделай это сам, — предложил последний и даже сделал шаг назад, занимая выжидательную позицию. Стоило Кацуки подумать, что Тодороки наигрался, как пришлось распрощаться с этими мыслями. Лицемерная сволочь. Зачем изображать из себя хуй пойми что, если в итоге все равно яснее ясного, что эта ситуация была целенаправленно подстроена ради того, чтобы загнать его в угол. Шото давно мечтал посмотреть как он, Кацуки, будет облизывать собственный член, просто не знал, как его уговорить и чем умаслить. Бакуго долго испепелял его взглядом, балансируя на тонкой грани между «да хрен тебе» и «он же так старался меня ублажить». В конце концов нелёгкий выбор был сделан в пользу второго. Для него это стоило лишь непомерной гордости, но для Шото это могло принести дикое счастье, так что тут всё было очевидно. — Ладно, ублюдок, — закатил глаза Кацуки и с этими словами начал неспешно изгибаться. На самом деле, это было не так уж трудно, учитывая, что он обладал прекрасной растяжкой. Немного разогрев поясницу, Бакуго медленно дотянулся лицом до паха и с небольшим отвращением лизнул головку собственного члена. Разумеется, ощущения, которые он испытал при этом, были не такие, как от минета. Однако, вскоре Кацуки всё же урвал существенный кусочек удовольствия, обнаружив реакцию Шото. Последний присел на пол, чтобы лучше видеть, и его лицо стало вполне доступно для обзора Кацуки. Тодороки так напрягся, что покраснел. Он перестал моргать, сглатывать и даже игнорировал стояк в своих пижамных штанах. Довольно приятно было лицезреть подобное выражение на его вечно невозмутимом лице. Кацуки это определённо льстило. — Ещё, — хрипло шепнул Тодороки, облизав пересохшие губы, — можешь ещё немного? О да. Кацуки это определённо мог, особенно при условии, что его так искренне упрашивали. Он лизнул себя ещё раз и даже причмокнул губами, а после накрыл ими всю головку, с мысленной ухмылкой и торжеством воспринимая невнятное бормотание Тодороки. — Как сладко… — Для него это было слишком. — Сладко? — подразнил Кацуки. — А так? С этими словами он начал вкладывать элемент эротичности в свои нехитрые действия, возбуждая Шото, который не требовал и не ждал чего-то большего, ещё сильнее. — Кацуки, — шепнул он, перемещаясь ближе, — ты слишком увлёкся, дай мне. «Это я увлёкся?» — возмутился Бакуго, краснея до ушей, но устное «подавись» слетело с его языка уже со стоном. Сперва он отсасывал себе, а теперь это делал Шото, только в нынешних обстоятельствах ощущения были правильные. О чёрт, это было даже слишком правильно, несмотря на то что всё происходило на кухне, возле окна, которое после такого Кацуки точно не забудет занавесить хотя бы тюлем! Но сейчас ему, конечно, было до пизды. А единственное, что хоть немного, но волновало, так это то, что такими темпами они до спальни и настоящего секса не дотянут. Похоже, Шото тоже это осознавал, потому что вскоре отстранился и нетерпеливо смял пижаму в области паха. — Пошли в постель. Кацуки уже показалось, что он ослышался. Да неужели. Они пойдут в постель? Однако ему пришлось оставить свою токсичную иронию при себе и топать вон из блядской кухни. В конце концов из присутствующих это было нужно прежде всего ему. Шото смотрел вслед своему неуклюжему пингвину, который до сих пор не додумался стянуть штаны с лодыжек, и мысленно таял.

Мягкий, стеснительный, милый.

Именно такой был его Кацуки, эта злая булка с корицей, нет, пожалуй, восхитительный синнабон, который так хочется съесть по утру.