Съешь меня

С боем и криками Кацуки внесли в спальную комнату. Шото просто не смог сдержаться, чтобы не закинуть его на плечо и не погладить по бедру. Разумеется, при иных обстоятельствах, где у Кацуки не были бы связаны руки, точнее ноги, подобное вряд ли произошло, однако серые треники до сих пор болтались на его лодыжках, о чём последний несказанно жалел. Будучи сброшенным на постель, он тут же перекатился на бок и ощетинился, как дикая рысь. Шото хотел было вытянуть руку, чтобы помочь ему стянуть штаны, но Бакуго с шипением его опередил, сдирая последний предмет одежды и мстительно отбрасывая в половинчатую морду. Шото оскалился, принимая вызов, и в тот же миг набросился на парня, как голодный хищник. Некоторое время они боролись, сминая под собой одеяла и подушки, кусались и задыхались, у обоих кипела кровь. В конце концов Тодороки удалось перевернуть Кацуки и заломать ему руки. Тот продолжал недовольно сопеть и брыкаться, пока Шото водил зубами по его плечам и шее, мокро вылизывал и покусывал уши. Сюжет прежней картины кардинально переменился: теперь на холсте отчётливо просматривалась сцена первобытной эротики. Вылизывая кожу Кацуки, Тодороки снимал с неё тонкий слой испарины и естественного масла, засасывая чувствительные места на шее, оставлял абрикосовые пятна и рылся носом в непослушных волосах, шумно вдыхая с них аромат, как пыльцу с ромашки. Бакуго сумасшедше пах сейчас. Мускус и ванильные, приторные ракушки из мягкого бисквита. Шото глухо постанывал, вдыхая всё чаще. Запах будто внушал ему дичайше соблазнительную мысль:

Съешь его, сожри полностью.

Внутреннему голосу было нечего возразить, поэтому Шото резко притянул Кацуки за волосы, крепко вплетая в них пальцы, и следом поцеловал глубоко и страстно. Бакуго кусал его губы и ворчал сквозь поцелуй: — Убери свои лапы. — И ты не будешь сопротивляться? Кацуки промолчал, но в порыве благородства Шото всё равно освободил его запястья. Напрасно он это сделал, потому что Бакуго подобный жест не оценил и в следующие секунды чуть его не завалил, однако, к счастью, Тодороки знал, как с ним справиться. Спустя какое-то время метаний по постели, Кацуки всё же успокоился и любезно встал в позу рака. Тем временем Шото нашёл смазку, устроился рядом и нежно погладил любимую округлость. Бакуго отчего-то смутился и предупредительно зашипел: — Если ты ещё раз шлёпнешь меня… — Но не успел он договорить, как получил звонкого леща по заднице, и на этот раз более хлёсткого, нежели прежде. Характерный звук разрушил шаткий мир и спокойствие спальной комнаты, а затем последовала тишина перед бурей, которую невозмутимый голос Тодороки прорезал, подобно всполоху молнии. — Извини, что там было после «меня»? — Блять… — на этом слове Кацуки ещё раз шлёпнули, но он не успел в полной мере выместить свою ярость, потому как Шото навалился на него сверху и ввёл первый палец. Бакуго едва задушил в себе так и просящийся наружу крик. Блядская блядина, блять! Шото тяжело дышал у него над ухом и совсем неаккуратно водил пальцем внутри, испытывая на прочность его стеснительность и гордость. На самом деле, Тодороки поступал так с Кацуки, потому что был уверен, что лёгкий садизм не навредит. Учитывая, что анус был до этого расслаблен и слегка раскрыт языком, а пальцы перемазаны в смазке, проникновение давалось легко. Но основная причина, по которой он так мучил тело Бакуго, заключалась в том, что Шото знал — ему подобное нравится. После такого Кацуки действительно забыл о причинённых ранее унижениях и начал со стонами насаживаться. Он всегда быстро привыкал, но сейчас тем более, потому что ему было мало и потому что уже не терпелось горячо и шумно потрахаться. Шото осторожно добавил мизинец. Спасибо, господи, что у него не отрос гигантский хер и трёх пальцев было вполне достаточно, чтобы подготовить Кацуки. Оставалось потерпеть совсем чуть-чуть. Спустя несколько минут Шото вытащил пальцы, размазал оставшуюся смазку по члену и приставил головку ко входу. — Ты хочешь этого? — прошептал, покачивая бёдрами и дразняще проскальзывая по промежности Кацуки. — Да, — прорычал тот, сцепив зубы. Как долго ему ещё терпеть?! — Насколько? — До яиц, блять. Когда Шото спрашивал, он не имел в виду, насколько любимая булка хочет, чтобы в него загнали член, и ожидал чего-то типа «настолько, что готов молить на коленях», но такой честный ответ ему тоже понравился. Ему очень сильно это нравилось. Одним броском он перевернул Бакуго на спину, подложил подушку под поясницу и задрал ноги. — А резинка? — никак не мог угомонится тот. — Обойдёшься. С этими словами Шото втиснулся в него по основание, заставляя Кацуки подавиться воздухом, и, не дав ему даже пары секунд на отдышаться, начал спокойно и плавно двигаться, приноравливаясь. Бакуго слегка заломил брови и ближе прижал к себе бёдра. Прямо перед собой он во всех подробностях видел, как твёрдый стояк Тодороки входит в него по самое не могу, как, собственно, он и просил. Надо сказать, что тот момент, когда он сказал «до яиц», был всего лишь привычной колкостью, то есть он буквально не имел в виду то, что говорил. Думал, Тодороки разберётся. Однако столь внезапное проникновение не причинило ему боли, а с постепенным привыканием и расслаблением ушёл и дискомфорт. Шото почувствовал, что Кацуки расслабился, но не ускорился. Вместе этого он помог ему опустить и раздвинуть ноги, освобождая место для себя. Всё, что увидел Бакуго, прежде чем его втянули в мокрый поцелуй — это глаза Тодороки. Взгляд у него был такой, что ответить на него можно было только одним простым «еби». Как же ему нравился этот взгляд. Кацуки так сильно это заводило, что он не стал прикрывать веки во время поцелуя. В итоге они оба безотрывно сверлили друг друга глазами, танцуя языками и посасывая губы. Между делом Бакуго переместил руку на свой полуобмякший пенис и начал неплотно его ласкать. Он уже окончательно свыкся с чувством наполненности и даже начал нетерпеливо поёрзывать на подушке. Для Тодороки эти действия были вполне доходчивыми. Он стал активнее работать бёдрами и тазом — комната наполнилась звуками влажных шлепков и шумного дыхания. Но для них всё внешнее и постороннее перестало иметь хоть какой-то смысл, с лавиной неописуемых чувств и эмоций пришёл обвал реальности. В сознании Шото было только тело под ним — чем больше он его трахал, тем сильнее ему хотелось продолжать — и был человек, которому он хотел посвятить всего себя, отдать ему все эмоции, подарить свой взгляд на мир. Он так его любил. Стоны и хриплый рык рвались из горла всё яростнее и громче. Остатки прежнего контроля полетели к чертям, а вместо этого появилось острое и обжигающее чувство удовлетворения и похоти от осознания, что только в заалевшие уши этого человека он может так стонать и дышать, без малейшего преувеличения обнажая перед ним свою неутолимую страсть. Почему ты такой красивый? Почему ты такой мягкий? Почему ты вечно говоришь такие вещи, после которых я хочу тебя немедленно взять? Я хочу тебя так сильно, что слов не хватает. Хочу наблюдать, как ты течёшь, как ты дрочишь, как тебя ломает; хочу видеть, как ты краснеешь и пытаешься увиливать от моего взгляда. Хочу слышать, как ты просишь меня долбить медленно и с оттяжкой, чтобы всё твоё блядское тело подбрасывало прямо ко мне в объятья, хочу слышать, как при этом ты стонешь и кричишь. Только когда ты меня кусаешь или развратно целуешь, только когда мой жадный и ненасытный член внутри себя сжимаешь, я становлюсь почти слепым и глухим. Дай мне ещё немного посмотреть на тебя, дай мне увидеть, как ты кончаешь. Я в плену своего желания, которое ты только и делаешь, что подкармливаешь. Я уже ничего не вижу, но ты, на самом деле, даёшь всё, что мне надо, и даже больше. Просто как бы жаден я ни был, в моей душе не хватит места, чтобы охватить каждую частичку, которой ты со мной делишься. Всё, что между нами, намного выше и больше нас самих. Я это чувствую даже от малейшего прикосновения к твоей разгорячённой и влажной коже. Я это вижу в твоих размытых глазах, нахожу в блеске припухших губ, слышу в твоих почти молящих стонах. Я хочу тебя так сильно, что это невыносимо. И единственная вещь, компенсирующая ничтожность меня перед властью нашей любви — это уверенность в том, что воспринятое у нас не отнять. — Нх, ты скоро? — спрашиваешь впопыхах. В твоих глазах бессилие и крайняя нужда. Я больше так не могу, я иду за тобой. — Сейчас. Ты почти поёшь, откидывая голову и отдавая тело на растерзание оргазма. Пик страсти и желания душит лёгкие и скручивает сердце, когда ты просишь меня засадить поглубже, просишь кончить в тебя и, наконец, произносишь моё имя. Я отпускаю себя в тот же миг и чувствую, как будто мы вместе летим с обрыва в бездну чего-то ржавого, перекорёженного, ухристанного. Нас обоих разбивает в щепки и стирает в пыль, прежде чем мы возродимся снова.

***

— Черт. Они оба лежат, наслаждаясь неплотными объятиями, и лениво обмениваются пустыми фразами. На шее Кацуки зреют свежие следы от засосов, такие же остались у Шото на ключицах, и один особенно яркий имеется на плече. — Что такое? — Там блины уже, наверное, остыли, — ворчит Кацуки. — Ну и что? — непонимающе пожимает плечами Шото. Главное, что их любовь не остынет никогда. Бакуго смолкает, как-то задумчиво вперившись взглядом в потолок. Шото долго изучает его профиль, подмечает мельчайшие изменения в мимике, начиная таинственно улыбаться. — Что с твоим лицом? — серьезно интересуется Кацуки, скосившись на него, но тут же как-то неловко избегает прямого взгляда в ответ. — Ничего, — облизывает губы Шото, — я просто подумал, что раз блины всё равно остыли, мы могли бы сделать это ещё раз…