мерилин-мерлин

      Иногда ей кажется, она справляется. Выходит, конечно, так себе. Криво-косо, совсем как все остальное, за что она берется.       Иногда ей кажется, Килгарра ошибся по-крупному, поставил не на ту и вынужден вместе с ней наблюдать за исчезновением королевства, должного стать началом чего-то великого.       Иногда ей хочется наложить на себя руки, прекратить бороться, перестать ждать, сделать наконец то, чего так и не сделал Утер.       Иногда ей хочется просто не просыпаться. Никогда. Родиться мертвой, не встретить Артура, не пойти в обучение к Гаюсу, не обрести семью, от которой остались лишь жалкие крохи.       Иногда ей хочется, чтобы Нимуэ в тот день забрала ее жизнь в обмен на жизнь Артура. И ничего бы не было. И все были бы счастливы.       Чаще всего она просто встает с постели, занимается хозяйством и создает магические талмуды, защищает своих собратьев и остается в глуши, отрезав себя от цивилизации. Чаще всего она теряет счет времени, потому что ну правда, зачем ей это; если Артур не вернулся тогда, когда рушился Камелот, с чего ему возвращаться сейчас.       Она не ходит к Авалону. Слишком… просто слишком. Все эти дурацкие чувства и ощущение самой себя мешком из-под картошки, хорошенько поваленном и покиданном, где только можно, и мерные удары булавы в голове, и все никак не заканчивающиеся жгучие слезы, и то и дело выходящая из-под контроля магия — все это слишком. Слишком для нее одной, пытающейся как-то жить дальше, что-то делать, к чему-то стремиться.       Она просто устала. Устала и потеряна, и хочет, отчаянно желает вернуть единственного, кто как воздух необходим, без которого жизни просто не существует, с кем она в самом деле чувствует себя счастливой.       Господи.       Как же она устала.

***

      — Тебе правда стоит хоть иногда вылезать из своего шалаша, — говорит Моргана, входя в дом с полной корзиной выпечки. Мерилин безучастно смотрит на то, как Моргана начинает суетиться на кухне, взмахами рук заставляя посуду послушно плыть по воздуху. Мерилин должна гордиться — в конце концов, именно она придумала все эти бытовые невербальные заклинания, без которых невозможно шагу ступить, — но не выходит. Выходит только вздохнуть, завернуться в не греющий плед и вернуться к описанию зеркального измерения и души, способной там находиться вне физического тела.       Утер говорил, магия — зло, Артур считал магию предательством, Мерилин видит магию наукой, до конца не изученной, но от того не менее интересной. Мерилин продолжает копаться, Мерилин продолжает бороться, Мерилин продолжает ждать. Зачем, сама не знает. Пожалуй, по привычке, как по привычке руками разводила костер вместо шепота и золотых глаз.       Привычки — то еще дерьмо, так просто от них не избавиться. Как хорошо, что у Мерилин бессмертная бессмысленная вечность впереди.       Моргана поджимает губы, но не говорит, и Мерилин за это ей благодарна. У них с Морганой заклятая дружба и временное перемирие, растянувшееся на столетия. Мерилин ее убила, а Моргана в отместку заточила ее в клетке с Мефисто во время войны с демонами. Мерилин считает, квиты.       — С корицей? — спрашивает Мерилин, заинтересованно суя нос в корзину, Моргана усмехается.       — Все, как ты любишь, — и тут же серьезнеет. — Я не хочу, чтобы все повторилось, как в прошлый раз, Мерлс.       Мерилин подавляет желание снова вздохнуть. Они предпочитают не говорить об этом, как не говорить о Леоне, вечно путешествующем в самые отдаленные уголки планеты, о Персивале с Эбеновым мечом, о Гвен и всей той потерянной в веках семье, к которой они никогда не присоединятся. Мерилин терпеть не может вспоминать момент, когда вырвала Моргану из лап смерти. Мерилин не хочет говорить, что на самом деле надеялась вырвать с Авалона Артура. Мерилин просто… просто хотелось урвать себе счастья, оказаться любимой и любить, побыть хоть немного с семьей, которую у нее так жестоко отобрали.       Она подарила второй шанс Моргаузе, воспитывала Мордреда, радовалась за Гвен и Ланселота и Артур, боже, Артур был счастлив. Все было как раньше. Все было хорошо, а потом… потом была Моргана и ее «ты не можешь искушать судьбу», «чем больше сила, тем больше ответственность», «ты правда готова уничтожить реальность ради одного человека?». И, честно говоря, Мерилин была готова. Она бы уничтожила, стерла с лица вселенной, переписала реальность заново, подогнала ту под себя, не будь Моргана такой же упертой, как и она сама, не заручись Моргана поддержкой Фреи и не используй они обе одно-единственное.       — Не позволяй никому сделать себя злодейкой.

***

      Мерилин думает, может, она уже злодейка. Мерилин перебирает свои промахи и ошибки, свою бесконечную, болезненную любовь, свой идиотизм и желание помочь всем и вся, свое служение во дворце, и думает, что, быть может, Моргана ошиблась. Мерилин не сделать злодейкой, Мерилин уже злодейка. Единственная, кто повинен в собственном горе, единственная, кто виновна в том, что пророчества не сбылись.       Может, родись она мужчиной, все было бы иначе. Черт его знает.       — Леон говорит, неплохо было бы встретиться, — между прочим замечает Моргана, пока Мерилин занимается вязью в воздухе, вычерчивая золотом руны.       Мерилин любит магию, искрящуюся между пальцев, волчонком крутящуюся вокруг, золотым свечением заполняющую пространство, срывающуюся с губ вспышкой, оседающую на кончике языка и дне глаз. Мерилин любит магию, Мерилин знает — та не виновата в том, что ее дочь такая идиотка, не способная собственное счастье удержать в руках, запутывающаяся в собственных ногах, феерично падающая на самое дно при каждой попытке сделать хоть что-то правильно.       Мерилин поднимает на Моргану усталый взгляд. Говорит.       — Пусть приезжает, места всем хватит.       Моргана ободряюще улыбается, на прощание сжимает плечо и отправляется куда-то в леса искать оставшихся собратьев. Мерилин считает — бесполезная трата времени, в конце концов большая часть магов прячется в Осетире, который нынче находится в межмирье, защищенный коконом мерилиновых заклинаний, обитель проклятых, сильных духом, чтобы сохранить созданное предками. Мерилин больше думает о Вормире, куда отправила магию земли томиться в заточении, заставив магические народы, племена и семьи прятаться и сливаться с толпой.       Мерилин считает создание Вормира лучшим из своих решений, стоящим сразу после решения стать Артуру другом, вытащить Моргану из царства мертвых и создать Персивалю иной меч-хранитель, способный защитить остатки их семьи. Мерилин старается не думать о том, кем на самом деле является; она блокирует воспоминания создания вселенной, предпочитая заточить собственное сердце в камень душ. Мерилин уверена, цена за обладание этой мощью справедлива и верна — решивший обрести должен проститься с тем, что любит больше всего. Мерилин не хочет признавать это данью Старой Религии, но выразительные взгляды Морганы и Леона не оставляют ей шансов. Мерилин предпочитает на этом не зацикливаться.

***

      Первого ребенка Черного Солнца Мерилин встречает в Каире. Тот утверждает, что является потомком великого Эн Сабах Нура, а Мерилин уверена, что мумия слегка двинутого волшебника за четыре тысячи лет уже должна была превратиться в удобрение, а мальчишка — один из нового поколения детей со странными способностями. Странными даже для магов. Мерилин прячет ребенка в Осетире, своем новом побеге от реальности, и впервые задумывается о магической защите.       Как оказывается, не зря.       Моргана приходит к ней много позже, когда за детьми Черного Солнца начинается полноценная охота не только среди смертного люда, но и среди магов. Моргана говорит, ей некуда прятать детей, а Мерилин показывает ей Осетир. Моргана ярко улыбается, замечая, что в ее вернувшихся снах этот лес давал надежду. Мерилин впервые отчаянно хочется видеть будущее не размытым калейдоскопом бессвязных образов, а не дающими уснуть кошмарами.       Так, для разнообразия.       Леон под шумок остается жить в Осетире, а на высоком холме маги выстраивают золотящийся в солнечных лучах замок. Мерилин благодарно улыбается и пытается передарить его Моргане.       Со смерти Артура Мерилин в замках не живет.

***

      Пожалуй, это даже смешно — осознать собственную судьбу после миллионной ошибки, самой главной, стоящей ей выкорчеванной души и пепелища вместо сердца; Мерилин не жалуется. Мерилин разучилась жаловаться после того, как сама же толкнула Артура в объятия Гвен. Нет, что вы, она не жалела, нисколько. Она счастливо улыбалась на свадьбе, до потери сознания билась за чужое счастье, говорила Артуру это извечное «сердцем слушай, ты, идиот» и никогда не ревновала; не по-настоящему, нет. Всегда ведь знала, что шансов у нее никаких; не с этими секретами, песчаным замком возвышающимися за спиной. Не с камелотскими законами, не с их статусами и влиянием; не с ее бесконечностью, в которой Артур остался бы лучшим мгновением.       Теперь у нее есть цель, благородная, важная, какая не валяется так просто на дороге, к которой сквозь тернии приходишь и будто бы познаешь смысл существования. Мерилин защищает, оберегает, строит. Мерилин поворачивает упрямое человечество к прогрессу и принятию, разделяет миры и с головой окунается в новые цивилизации, уходит в работу, обучение и путешествие. Бежит от себя, как бежала раньше, широкой улыбкой отвечая на вопрос «счастлива ли?».       Ну конечно счастлива, а кто не будет. У нее, вот, семья, друзья, любимое дело, Камелот, который с гордостью называет домом, постоянные приключения да природа недалеко. О чем еще можно желать?       Только вот взгляд у Гвейна проницательный, весь какой-то сочувствующий и понимающий, он обнимает ее за плечи, целует куда над бровью, промазывая мимо виска, и своим хрипящим басом обещает.       — Я всегда рядом, ты, чудо, — и смотрит своим дурацким «ты мой единственный друг» взглядом. У Мерилин уголки глаз жгутся слезами, и она обреченно задумывается, может хоть кто-то в ее жизни не напоминать о ее дурацких чувствах.       Так вот, она бежит, спешит, поглощает губкой окружающий мир, плетет заклинания да кружится на балах. Потому что это — все, что ей остается.