Ярче звёзд

По сравнению с тобой ничто все звезды,

Пусть даже в небе все разом горят.

(с) Qwazar — Ярче звёзд

Морская гладь переливается искрами, а бриз легонько шебуршит листьями ближайших кустов, разнося по берегу запах соли и влагу. Камни под ногами потрескивают в такт шагам, до дома осталось около десяти часов ходьбы пешком, в километрах не рассчитать, это только Сенку и Рюсуй умеют. Укё поправляет лямки кожаного мешка за спиной. Солнце выныривает из-за горизонта, едва освещая Землю, внимание привлекает живность: в воде плещется незнакомая рыба, вдоль бывшего шоссе уселись чайки, а где-то там, за границей поля, в лесу, угрожающе посверкивают глазами животные побольше. Или Укё это только кажется? Он идет, напевая себе под нос одну из любимых песен юности. Рюсуй вскоре оборачивается на него. — Давай уж вслух, тоже выучу. В ответ ему слышится лишь смешок. Звезды постепенно меркнут и природа наряжается в новое, незапятнанное никакими происшествиями утро. Укё поет уже громче и четче: — Песен и сказок дитя утопает В улыбке светящей На лужи и траву… Под ногами начинает проминаться свежая зелень, юноша и не заметил, как они сошли с гальки. Он оборачивается на уже пройденный отрезок их нелегкого пути. Пейзаж там складывается невероятный, пропитанный духом путешествий. Живой. — Весел и сладок его друг манящий, Легонько он зевает И смотрит в синеву. Рюсуй впереди тоже засматривается, даже немного тормозит. Солнце начинает слепить взор, обводя его силуэт динамичной тенью. Укё вытягивает перед собой ладонь и щурится. Его буквально затмевает. — Остановимся и поспим. Мешки падают на землю едва ли аккуратно, а вслед за ними там же оказываются и оба парня, распластавшись посреди одуванчиков и ромашек. Со всех сторон слышится пение проснувшихся птиц, по ногам ползают мушки и, наверное, муравьи, которых нет сил стряхнуть. — Красивая песня, — завороженно глядя в небо комментирует Рюсуй прежде, чем провалиться в недолгий, но очень крепкий сон. Укё молчит, ладонью елозя по траве и замирает, случайно касаясь чужих волос. Он одергивает руку и поворачивается на бок, устремляя взгляд в сторону опасного и дикого леса. Ему спать нельзя. Его очередь настанет позже. Поэтому он на всякий случай садится и поджимает ноги. Рюсуй дышит размеренно и спокойно, его дыхание приятно слушать. Но свое внимание сосредоточить сейчас требуется на окружающем мире. Если закрыть глаза и абстрагироваться от шума играющих на берегу волн, можно различить в утреннем гимне пение жаворонков и пеночек-весничек. Если еще сильнее прислушаться, можно услышать даже шуршание кустов и опасное, нежданное хрюканье кабана. Укё оглядывается на лесную границу, но ничего кроме изредка лазающих по веткам белок не замечает. Рюсуя будить он пока не решается, возможно дикое животное их и обойдет. Угораздило же отдалиться от базы на столькие километры… Укё подпирает голову рукой, располагая локоть на коленке. Взгляд на облачное, серое небо навевает воспоминания о крушении их воздушного шара и последующем приземлении во пшеничном поле. Страх. То, что испытал Укё в те злосчастные секунды невозможно описать одним словом. Удивление. Откуда оно? Он напрягает память и старается воссоздать в ней очередность сменяемых друг друга событий. Когда земля уже казалась почти что осязаемой, а руки от пьянящей тревоги дрожали, Укё что-то накрыло. Что-то теплое. Рюсуй подле парня вдруг начинает ворочаться и переворачивается на другой бок. Он спит уже минут тридцать, не меньше. Солнце начинает неприятно печь, а от холода сырой земли немеют пальцы. Поблизости нет тени, но костер развести, чтобы согреться, можно. Укё поднимается и идет на поиски хвороста. Это Рюсуй накрыл его собой, чтобы уберечь от столкновения с твердой корзиной воздушного шара. А Укё тогда даже не сообразил поблагодарить его. Стресс настолько заполонил сознание, что подобные детали поблекли, растворились в куче мале ощущений. Со стороны леса снова слышится хрюканье и парень опасливо тянется к луку. Надо сделать побольше новых стрел. Он не отходит от напарника слишком далеко, чтобы всегда быть готовым его защитить, и несмотря на великолепный слух предпочитает не терять его из виду. С каждой новой поднятой веткой нахлынывают все новые и новые воспоминания. Уже последующие за неприятным приземлением и даже за их судорожными соображениями, как им пешком добираться обратно, они делятся на те, что стоит вычернуть из памяти, и на те, что стоит вопреки всему сохранить.

*сутки назад*

— А ты гетеро? Вопрос прозвучал для половины беседующих как гром посреди штиля, но узнать ответ на него и правда было интересно. — А почему интересуешься? — Рюсуй хмыкнул, пока старательно сушил свои ботинки. У него под пятой точкой была огромная кучка листьев: ничего лучше в качестве подстилки не нашел. — Однажды ты сказал, что «мужчины не менее прекрасны», когда рассказывал о… Своих предпочтениях? Не знаю, мне стало интересно, — Укё шмыгнул, из стороны в сторону болтая их фляжкой с водой. Спросить подобное ему стоило невероятной решимости, ведь эта тема волновала его похлеще их выживания. — Я бисексуал, — ответил Рюсуй почти без промедлений, обернувшись на озеро, около которого им и довелось тогда остановиться. Оно сверкало звездами и чуть волновалось из-за ветра. Зрелище было наипрекраснейшее. — Но даже не думай в меня влюбиться, ха-ха! Я никогда не смогу полюбить одного единственного человека, когда вокруг меня целый неизведанный и прекрасный мир! — в своей манере заключил он. И Укё кивнул, опуская взгляд, а затем разглядывая все то же озеро. Становилось все холоднее и холоднее. И пустынней где-то под ребрами. Напомнила о себе и предательская дрожь в пальцах. Они еще долго разговаривали. Обсудили все, начиная с воздушных шаров и заканчивая подводными суднами, а когда пришло время по очереди отсыпаться, Укё отпросился бодрствовать и дежурить первым. Ему было необходимо переварить все, что с ними успело случиться за последние сутки. А переваривать было что. — Пф, да и не думал я, — сам себе соврал Укё, обнимая колени и посильнее натягивая на уши кепку. «Думал». Мысли разъедали сознание, сменяя одна другую, и безбожно путались. Хотелось домой, попить чай и зарыться в тяжелое одеяло. Далеко-далеко, на безопасном от них расстоянии послышался волчий вой. Рюсуй, укрытый плащом, отмахнулся от комара, не просыпаясь. Укё вновь посмотрел на безымянное озеро, ранее наверняка бывшее местом большого туризма, и заметил бледный диск в его отражении. Луна была полной. Ему совсем не хотелось грустить, но именно в той атмосфере и в тех условиях он почувствовал себя как никогда одиноким. Лишь вид небесного полотна тогда предавал его чувствам долю писанной романтичности. Укё вздохнул и закрыл глаза, вслушиваясь в чужое дыхание. Несмотря на все запреты и непрямые отказы, оно все еще казалось успокоением. — По сравнению с тобой ничто все звезды, — вслух проговорил он, сравнивая хаотичные узоры неба с чужой сонной улыбкой, а затем печально улыбнулся и сам.

***

Когда Рюсуй просыпается, его нос щекочет пушистый одуванчик, сбоку виднеется серая дымка, а над головой все также, как и вчера густеют тучи. Скоро будет дождь. Он приподнимается, чтобы разглядеть среди цветов и моря друга по несчастью. — Твоя очередь, — заявляет он, улыбаясь, когда подле костра и аккуратно рядом с ним сложенных длинных-длинных веток видит Укё. Тот видимо озадачился их безопасностью: старательно мастерит стрелы, натягивает их луком и обязательно выстреливает каждой в землю, проверяя. — Ага, — не отвлекаясь, отвечает парень, перевязывая веревкой очередной наконечник, и Рюсуй удивляется: у Укё не было возможности заметить его движения, пробуждение. Все-таки, чужой слух и правда невероятен. Тени поблизости нет и возможности спрятаться от слепящего солнца тоже, поэтому Рюсуй накрывает свою голову накидкой и затем пододвигается поближе к костру. Игривое пламя приятно согревает ладони. — В лесу полно неприятной нам живности, будь внимателен, — Укё стелит себе мешок и ложится. — Если что случиться, сразу буди. Четверть часа назад я слышал кабана. Рюсуй кивает. А затем задумывается, чем же в ближайшее время себя занять. На ум приходит лишь прогулка по округе, но оставить товарища спать посреди берега одного он не может. Следующей голову посещает идея искупаться, но вот беда: море за три тысячи лет могло измениться до неузнаваемости, где гарантии, что его не утащит на дно морской дьявол? Рюсуй собирает волосы в хвост, закрепляя их на затылке ручной повязкой и принимается думать. За сутки их отсутствия в деревне Ишигами все уже должны были переполошиться и отправить на их поиски отряд Кохаку. Но несмотря на очевидность выбранного Рюсуем маршрута, они с Укё еще не встретили на своем пути ни единой души. Может быть, на базе произошло что-то экстренное? Настолько, что Сенку решил предоставить Рюсую самому справиться с трудностями путешествия обратно? О плохом думать не хочется, но в голове никак не укладывается, почему Кохаку уже не нашла их как минимум раза три. Укё неожиданно дергается во сне и Рюсуй невольно повторяет за ним. Тревога. Рюсуй сочувствует напарнику и думает, что тот еще хорошо держится. Через некоторое время тяжелые тучи, нависшие над всем сущим, начинают истекать каплями. Море поглощает их, рябясь и шумя, чтобы постепенно выбрасывать их с каждой новой тягучей волной на берег. Рюсуй накидывает свой плащ на Укё и принимается прятать под ним же остатки чужого снаряжения. А потом находит подходящие ветки, чтобы воспроизвести подобие шалаша. Дождь идет почти что невесомый, едва-едва заметный, будто небо решило выдавать влагу сугубо порционно, будто в любой момент оно не выдержит и зальет всю землю. Укё под плащом и небольшим навесом дрожит. Костер потух. Рюсуй касается тыльной стороной пальцев его носа, проверяя температуру. Холодный, так и заболеть недолго. Чужие чуть посиневшие губы и брови, по-серьезному сведенные во сне, заставляют волноваться, а вечно растрепанная копна белых волос наоборот, побуждает захихикать. Рюсуй неосознанно любуется и радуется, что посреди японских «джунглей» ему довелось застрять именно с этим парнем. С Укё, который знает кучу разных красивых песен, который даже во сне выглядит слишком уютно и всегда обо всех заботится. «Ярче звёзд», — думается Рюсую, когда вместо пронзительных светил вчера и сегодня ему оказывается приятнее наблюдать за одной единсвенной искрой, тайно хранящейся в чужом подрагивании ресниц и в неловком сопении.