Ярче звёзд

По безнадежному пути,

По непонятным мне приметам,

Пусть повезет тебе найти

То, что сгорая, станет светом

(с) Brainstorm — Ты не один

Цветы пятнами покрывают поляны, некими скоплениями кружатся как в пестрой раскраске, что неудивительно для настолько теплого японского лета. Грязь под ногами неприятно хлюпает и отпечатывается на кожаных сапогах, напоминая о совсем недавно закончившемся ливне. Укё шмыгает носом, подмечая, что в последнее время он в два раза чаще тянется к листве остающихся позади деревьев в поисках особенно широких листов, пригодных для того, чтобы высморкаться. И это с каждый разом напрягает все больше и больше. Рюсуй идет впереди, то и дело останавливаясь и вглядываясь в небо или ландшафт. Говорит, что помнит эти места и знает кратчайшую дорогу до их научной базы. Укё верит безоговорочно, однако периодически проверяет их маршрут по звездам. Пеший путь утомляет сильнее, чем они рассчитывали: «без остановок идти два часа и более» — лишь звучит легко. На деле же постоянно приходится обходить особо трудные участки, перебираться через канавы, перелазить через поваленные, покрытые мхом гниющие стволы деревьев. Рюсуй, вопреки ожиданиям Укё, ранее натренированного в разного рода эстафетах, ни капли не сбавляет темпа и справляется с поставленной задачей ничуть не хуже. Это представляется для последнего безумно интересным, и в итоге, намучавшись с личными догадками, он решается спросить: — Рюсуй-сан, вы, случаем, не занимались спортом в жизни до окаменения? — Укё перепрыгивает через очередные кусты крапивы. — Смотря что ты называешь спортом. В моей жизни было место и подводному плаванию, и виндсерфингу, и сапбордингу, и вейкскейтингу, несколько раз я попробовал и каякинг, но больше всего в юности запомнил флайбординг. Чувство взлета и управления потоками воды было великолепно, ха-ха! Но больше всего времени до окаменения я все равно посвятил корабельному делу, как строил судна, так и покорял моря. А в обоих этих вещах самое главное оставаться в форме, — Рюсуй обернулся на берег, вновь заходящийся морскими волнами и периодически охватываемый свистом разбивающегося о скалы ветра. Укё потер переносицу, перестав понимать своего спутника на слове «сапбординг», и повторил за ним, разворачиваясь к морю. Ему даже не нужно было никаких особенных навыков синоптика, чтобы констатировать, что вскоре их дорога снова будет омыта нехилым ливнем. А до той поры им обоим требовалось найти какое-нибудь укрытие и, желательно, место для отдыха и обеда. — Через час перед нами должны появиться развалины Хирацуки. Если, конечно, от этого города вообще хоть что-то осталось, — Рюсуй продолжает идти вперед. — Уверен, что-нибудь, да осталось. У нас есть иная проблема — ни разу не факт, что город пустует. И я сейчас о хищных животных. Рюсуй напряженно кивнул и помог пройти сквозь сочащиеся сквозь ладони упругие ветви, так и норовящие отпружинить им обоим в лица. На горизонте прояснилось и перед ними нарисовалось желтое, бледное поле, лишь изредка разбавленное фиолетовыми и розовыми вкраплениями. То были луговые цветы. Путь до Хирацуки оказался тяжелее, чем предыдущий от Фудзи-Йошиды до магистрали Томеи, и для Укё было загадкой, почему же. Местность не менялась настолько сильно, чтобы сейчас уставать в два или в три раза быстрее, чем раньше. Может быть, виновато явление накопления стресса и усталости? Но по Рюсую не скажешь, что он тоже готов валиться на землю, зарываться в сухие листья и спать, пока не восстановит все-все силы. Укё решает, что ему просто нужно взять себя в руки и двигаться дальше, преодолевая все порывы взять небольшой перерыв. Ведь время ждать не будет, и строительство Персея на базе для их следующего путешествия — тоже. После поля путники выходят к очередному обрыву и тратят на его преодоление остатки двенадцатого часа дня. К тому времени на горизонте виднеется особенно большая скала, похожая на естественный волнорез, и Рюсуй разочарованно цокает. Он одной рукой облокачивается на ствол покосившегося ясеня, второй закрывается от солнца и смотрит вдаль, пока Укё, чуть отставший от юноши, останавливается в шаге от него и упирается ладонями в колени, смахивая со лба пот. — Ты гляди. Перед глазами разворачивается усеянный густыми каштанами, напоминающий балку невероятных размеров, склон, ведущий к той самой скале и неровно задетый со стороны моря тернистыми водорослями. Хироцуки, а точнее ее останков, и в помине нет. Время не щадит ни людей, ни города, ни целые страны. Укё вдруг понимает, что кроны деревьев не хватает, даже чтоб сдержать мелкий, едва начавшийся дождик, а громадные тучи сквозь листву с каждой минутой выглядят все опаснее и опаснее. — Поищем пещеру, — быстро соображает Рюсуй и, обернувшись на своего компаньона, делает шаг в его сторону. Секунда, вторая, и рука Рюсуя мягко касается волос Укё, поддевая и аккуратно выуживая из них пару опавших с ясеня сережек. Дыхание последнего на мгновение замирает, чтобы затем выйти облегченным и озадаченным «А?» наружу. Рюсуй же сразу возвращается к исследованию местности, предупреждает об опасном склоне и даже подает товарищу руку, чтобы помочь перейти через очередной овраг. Укё идет следом за ним и думает, что ненавидит ясень, его цветение, сережки и вообще всю эту чащу, если им так нравится сводить вместе два разных, бессовестно невзаимных сердца.

***

Юноши вскоре и правда находят в скале некое подобие пещеры: она оказывается слишком маленькой, чтобы называться полноценной, но достаточно функциональной, чтобы не возникать по этому поводу и радоваться тому, что дали. — Расскажи, каково это, пересечь на собственном судне полмира? — Укё в который раз за сегодня шмыгает носом и, покончив с разделыванием еще утром подстреленых зайцев, нанизывает кусочки сырого мяса на гладкие, ловко срезанные ветки. Рюсуй вздыхает, снимая с себя влажные из-за нарастающего дождя сапоги. — Подобное не опишешь. Все, что довелось испытать мне, нужно самому прочувствовать, чтобы хоть чуть-чуть понять. Укё согласно кивает. А затем садится подальше от выхода из их нового убежища и поправляет свою кепку. Рюсуй расценивает эти действия по-своему, не совсем так, как было задумано их автором, и вдруг продолжает намного энергичнее: — Но я все-таки попробую. Нам все равно как минимум часа четыре здесь торчать, черт бы побрал этот дождь! Начну я, пожалуй, с того, что само чувство ведения своего судна сквозь морские просторы просто неописуемо. Это восхитительнее, чем продать его за хорошие деньги, это невероятнее, чем с нуля собрать модельку космической станции в пять тысяч деталей! — Рюсуй ведет свой рассказ от основных эмоций к более мелким подробностям своего почти что кругосветного путешествия, упоминая и корабельное строительство, и персональный выбор членов экипажа, и собственную морскую подготовку. Укё же, обычно предпочитающий внимательно и молчаливо слушать своих собеседников, в какой-то момент находит себя спорящим с Рюсуем насчет качества продуктов разных судопроизводящих компаний. Еще чуть позже он вдруг осознает, что леденящая прохлада, гуляющая по спине, сменяется спасительным теплом, таящимся между его одеждой и чужим бордовым плащом, так мастерски незаметно накинутом ему на плечи. Рюсуй же в одном своем не менее бордовом одеянии выглядит на удивление ничуть не замерзшим и Укё хмурится: как так? Ото всюду в этой пещерке веет сыростью, дождь и лежащее почти что за их спинами море тоже поддерживает вокруг них запредельный уровень влаги, а ветер бьет до кучи по камням и скалам, повсюду расплескивая морскую воду. — Ты выглядишь простуженным, — в какой-то момент не выдерживает Рюсуй чужих попыток согреться в этих бешеных условиях. — Мне больно видеть, что тебе так холодно в двадцать два градуса, — прежде чем Укё успевает удивиться, чужая большая, немного грубая ладонь касается его лба. Рюсуй присвистывает и скрещивает руки на груди, очень недовольно глядя на костер. Укё сдерживает себя, чтобы не удариться головой о подпирающую его спину стенку. Когда-нибудь он просто не выдержит и заставит своего спутника извиниться за все свои нервные срывы на почве чужой тактильности и губительной для кое-чьего слабого сердца харизмы. — У тебя минимум тридцать семь и семь. Ты серьезно не мог раньше сказать, что тебе плохо? Я думал, ты просто мерзлявый. — Ну так, я и правда мерзлявый, — Укё вымученно улыбается. Точно, как он раньше и не сообразил, что повышенная утомляемость на фоне энергичного Рюсуя может быть обычной, мать его, слабостью. — Прости, если честно, я вообще не рассматривал вариант болезни. Ветер снаружи воет все сильнее, а тучи на небе все никак не редеют. — Вот что с тобой поделать… — Рюсуй на некоторое время задумывается. Хмурит густые брови, прикусывает палец и молчит. Свет от еще чудом не потухшего костра ласково освещает его колеблющимися бликами, будто играет. Создается впечатление, что они сидят в землянке перед печкой, для полной картины деревенского уюта не хватает только чая и пирожков с малиной. Укё отрицательно мотает головой. Нет, Рюсуй здесь выглядит как-то неправильно. Ему бы точно больше пошли в меру роскошные корабельные покои. В памяти всплывают картины неохотно просмотренных «Пиратов Карибского моря». В треуголке капитан Нанами смотрелся бы, кажется, еще правильней. Рюсуй тем временем садится поближе и в который раз за их небольшое приключение делает нечто странное. Нырнув рукой в пространство между шеей Укё и прохладной скалой, на которую тот облокотился, он, почти не прилагая усилий, заставляет его завалиться на бок, таким образом падая на чужое широкое, горячее плечо. — Че? — роняет порядком измученный как физически, так и морально, юноша, невольно уронив голову на своего спутника и почти окончательно обессилев. Его щека приятно трется о чужие одежды и будто бы начинает пылать от сочащегося сквозь плотную ткань тепла. Неожиданно начинают гореть и уши. — Тебе надо согреться, — Рюсуй звучит чересчур серьезно, потому что впервые явно осознает, в каком они положении. До деревни Ишигами еще порядком шести часов ходьбы в случае, если Кохаку не найдет их раньше на каком-нибудь очередном научном чуде Сенку. Ну правда, чего их гению стоит придумать прототип вездехода? Укё мысленно хоронит себя и надеется, что Рюсую не хватит ума вдруг невзначай посмотреть ему на его измученное, красное лицо. Хотя в ином случае, все можно будет списать на жар… — Да не ерзай ты, — звучит наконец недовольное, когда Укё в который раз пытается хотя бы чуть-чуть отстраниться. — У тебя сердце бьется. Громко. — А… Рюсуй озадаченно замирает. — Ну, с этим мы все равно ничего не сделаем, — он явно хочет пожать плечами, но сдерживается, чтобы не потревожить Укё неосторожным движением. — И как ты живешь со своим слухом… В ответ ему слышится лишь тяжелый, будто бы не в силу слабости, вымученный вздох. Сердце Рюсуя стучит размеренно, спокойно, обыденно. Будто бы ничего странного не происходит, будто бы ему совершенно все равно на происходящее. Его пальцы на противоположном, едва ли прикрытом плащом плече Укё тихонько и почти неощутимо выстукивают незнакомый ритм. Безразличие. Рюсуй, в отличие от некоторых, сейчас живет не ощущениями близости, а своими мыслями, мечтами, не озвученными идеями. На фоне предыдущих горячих споров нынешняя тишина кажется Укё угнетающей. Поэтому он просит: — Расскажи мне что-нибудь. И Рюсуй рассказывает, заулыбавшись. Укё, плененный согревающим душу и тело теплом и идеей отоспаться хотя бы полчаса, этого не видит. Он просто знает, что о своих приключениях капитан Нанами всегда рассказывает, чуть ли не светясь.