Дыхание осени

Облепиховый чай с корицей и ложечка гречишного мёда. В спальне растоплен камин, в нём потрескивают дрова. К октябрю на Девятый круг приходят западные ветры, утверждаются в своём господстве к вечеру, когда жидкий сумрак сгущается за оконной рамой, превращаясь в вязкий черничный кисель. Дикие необузданные вихри срывают с деревьев листья, оставляя голый пустой остов, омертвевший, застывший до будущей весны. В такие ночи почти не получается спать. У Лилит вообще больше не получается спать. Сквозняки доводят до осточертения, от сырости цепляется кашель. Всё говорит о том, что время истекло и из Пандемониума пора уходить. Но Вельзевул застрял на фронте с бригадой военных медиков, и Лилит не хочет исчезать, не повидавшись с ним. Вельзевул застрял на фронте, но здесь, в их спальне, повсюду его следы. Ореховый свитер, свёрнутый чуть небрежно, лежит на стуле. Подушка пахнет его волосами, его кожей. Будто он рядом сейчас. Словно кто-то взводит курок над ухом. Пытка, от которой становится сладко и горячо. Лилит прижимается прохладной щекой к наволочке и глубоко вдыхает, закрыв глаза. Пряный запах осени, мёда и миндаля, острых специй, с которыми заваривают глинтвейн. Руки медленно тяжелеют, воздух становится бархатистым, Лилит перекатывается на спину, про себя подмечая, как просто представлять кого-то рядом, когда выучил его наизусть. Вены, как карту рек, пульс как азбуку морзе, каждый отстукивающую о любви, от которой разрывается сердце. В этом было что-то ненормальное и пугающее, какая-то дьявольская токсичная одержимость, каждый раз доводившая до предела. Они балансировали на грани и иногда – иногда срывались. Такого никто бы не угадал в них, древних духах, кажущихся невозмутимым большим покоем, водами ночного океана во время штиля. Что скрывают его подводные течения – этого никогда не узнать другим. Пальцы опускаются на фаянсовую кожу бедра, и от прохладного касания она тотчас идёт мурашками. Лилит поднимает ладонь чуть выше, пока вторая рука неровным, неотлаженным рывком дёргает пуговицы на платье. Они легко проходят сквозь шёлк и тот соскальзывает на простынь, обнажая плечи. Рука медленным тягучим движением обводит грудь, затвердевший сосок. Воздух срывается с губ язычком пламени, почти стоном, и от осознания этого ёкает сердце. Стоит остановиться, наверное пока не поздно, пока всё не слишком далеко зашло. Лилит усмехается в вязкую полутьму. Останавливаться – это не её стиль. Невесомость прикосновений опускается по животу вниз, видения становятся реальней, чётче. Они берут тебя в окружение, словно заложника, смыкаются плотным коконом. Пьяное плывущее сознание, в котором так отчётливо слышится родной голос. Пальцы соскальзывают чуть ниже, полушечка указательного задевает клитор. Лилит запрокидывает голову на подушку, мешая свой запах с его, и по щекам её клубничным сиропом растекается румянец. Приятная тяжесть касается всего тела. Пальцы снова скользят меж раскрывшихся бёдер, собирая жемчужный сок. Ощущение пустоты, нарастающей бездны, как перед казнью или поцелуем. Ощущение горящего кислорода, жар которого вены вживляют в твоё существо с каждым биением сердца. Ясность мыслей исчезает довольно быстро, оставляя сладкий слоёный туман, в котором соединяются её тьма, её жажда, её хаос, сотканный из осенних ливней. А потом наступает эйфория. Дрова тлеют в камине, отдавая оставшееся тепло. Сквозь приоткрытую форточку в спальню тихо сочится сырой октябрь. Адский лекарь вернётся в Пандемониум через неделю или две. Лилит кутается в его свитер и утопает в нём.