Дыхание осени

В замке на берегу мёртвой большой воды октябрь висит серым подгнивающим маревом, от которого горький привкус остаётся на языке. Здесь у него своя особая система координат, свой закон, своя щемящая неизбежность. Вихри обожжённых осенью листьев кружат в набухшем от влаги воздухе; и после каждого ливня ржавчина стекает с деревьев бурой кровью, пенится у корней. Бафомет замирает лицом к окну, удерживая в пальцах бокал с остатками коньяка. За его спиной стоит Махаллат. Её запах, послевкусие пряных восточных специй и горького миндаля, разносится по его кабинету, переворачивая всё с ног на голову. Герцог помнит её ещё совсем маленькой, и чувства, которые он к ней испытывает, отчасти даже можно назвать отцовскими, впрочем, это не мешает им трахаться. Ей не нужно видеть его лицо, чтобы понимать: герцог снова тоскует по неуловимому, по духу, чью поступь не слышно даже в самую тихую из ночей. И будь он проклят, этот герцог, потому что он травит себя этим ядом каждый чёртов октябрь с таким фантастическим упорством, что тебя пробирает дрожь. Самое большое, самое несбывшееся желание, мысли о котором доводят до холодного исступления. И в таком состоянии герцог уже не может оценить радиус поражения своей отравы. И едва ли ему понять, что когда он снова думает о Лилит, когда смотрит вроде бы на тебя, но немного сквозь, кажется, что под этим взглядом ты разлагаешься заживо и мясо отслаивается от кости. – Ну, пожелай мне удачи, – говорит Махаллат тихо и чуть насмешливо, но голос выходит ровным, – Легион отправляется через час. – Удачи, милая. – Угу, – переступает с ноги на ногу, неаккуратным движением разбрасывая по плечам алый, в цвет осени, костёр из прядей. Подмечает про себя, что он так и не обернулся. Она задерживается уже совсем в дверях, почти переступив порог. Спрашивает, стоя уже спиной к нему. – А что, если я не вернусь однажды? – усмешка выдаёт иронию, немного едкую, но по сравнению с тем ядом, на котором они сидят так плотно, едва ли это можно считать серьёзным. Бафомет преодолевает расстояние между ними – почти всю комнату – в несколько шагов, и запечатывает рыжий комок в объятиях. – Возвращайся всегда, пожалуйста. Они стоят так ещё полминуты, а потом герцог размыкает ладони, выпуская из своего тепла. *** Среди прибывших обратно в составе легиона Махаллат не досчитываются. Замечают это слишком поздно, когда сумерки уже смыкаются над шпилями замка своей чёрной бездонной пропастью. Они так и не находят её в тот день. Ни потом, через неделю, ни через два месяца. Никто из легиона так и не смог внятно объяснить, в какой конкретно момент она пропала и как так вышло. Вроде бы видели её живой после боя – на этом сходились в своих показаниях сразу несколько демонов – но потом начинался глухой непроницаемый туман несогласий, недосмотров и бесконечных бесчисленных незнаний. Герцог ходил искать её много ночей подряд. Брал передышку на пару месяцев, чтобы вернуться к этому снова, проснувшись посреди ночи в глухое бездонное одиночество. Бродить по пустынным застывшим улицам, выполосканным в дожде, и ждать, что что-то произойдёт. В такие ночи, когда гул коридоров смыкается над тобой омутом, а под ногами болотным адом раскрывается пустота, когда ты особенно близок к краю, что-то должно произойти. Вскрыться, как незаживающая рана, начаться и перестать. В одну из таких прогулок к нему приходит горькое откровение: та бессильная октябрьская тоска, которую он в себе взращивал и хранил, не имеет ничего общего с настоящей болью, у которой нет компромиссов и помилований, она вообще тебе неподвластна. И ты больше не красивый тоскующий принц, ты ошмёток обглоданной плоти, оставленный у дороги. Как это обычно для таких откровений, оно случается с ним слишком поздно. – Что мне делать? – шепчет герцог в глухую стену. – Что мне делать с тобой, моя девочка? Ушла, потому что сама так захотела? Исчезла, потому что кто-то забрал? Судя по тому, как много забирает у него вселенная, к Бафомету закрадывается мысль, что он основательно ей задолжал. *** Бафомет замирает лицом к окну, удерживая в пальцах бокал с остатками коньяка. Это уже вторая осень, в которой её нет. Осень, в которой запах специй не касается его, осень, в которой никто не просит его благословений перед боем, осень, в которой ничто не даёт тепла. Румяная рябина за окном выделяется среди зыбкой осенней ржавчины единственной яркой краской. – Знаешь, она так сильно напоминает мне тебя, и, наверное, мне стоило говорить об этом чаще. Пока ты ещё здесь была.