Сложные отношения

Когда майор Знаменский объявил Власову, что потерпевший не обращался в заявлением в милицию, а значит, дело заведено не было, и что тот свободен, на лице мужчины не появилось никаких эмоций, он только рвано вздохнул и беспорядочно зашарил руками по карманам. В конце концов он выудил пилюли, положил одну из них под язык и на несколько секунд замер. — Спасибо, — поднял он наконец глаза на следователя, нервно провел дрожащей рукой по лбу, затем пригладил волосы и встал. — Спасибо, Пал Палыч, — повторил Власов и медленно направился к двери. Паше показалось, что еще чуть-чуть и мужчина упадет, поэтому неожиданно для себя он крикнул: — Игорь Сергеевич, давайте я вас провожу. Не ровен час, худо станет по дороге. Рабочий день у меня закончился, так что я свободен. — Не утруждайтесь, пожалуйста, — озабоченно произнес Игорь. — Я прекрасно доберусь сам. Он уже держался за ручку двери, и все-таки что-то его удерживало, не давало решительно открыть дверь и выйти. Власов понимал, что если сделает это, то они со Знаменским скорее всего больше никогда уже не увидятся. — Все-таки я вас немного провожу, — сказал Паша, вставая из-за стола. — Будьте любезны, подождите меня пять минут в коридоре. По дороге они продолжили разговор и не заметили, как оказались у дома Власова. — Ну, Игорь Сергеевич, теперь я за вас спокоен, — улыбнулся Паша.— Всего доброго. Игорь задумчиво помолчал, затем вскинул на Пашу глаза: — Знаете, обычно я не склонен принимать гостей, но сейчас почему-то очень не хочется быть одному, да и беседу мы с вами не закончили. Предлагаю подняться ко мне, продолжить ее. Обещаю напоить чаем в честь моего благополучного возвращения. Ведь именно вас я должен благодарить за то, что сейчас спокоен и уверен в себе, что наконец исчез с сердца тот камушек, который мешал спокойно работать моему организму в последние дни. Паша мог поклясться, что в глубине души он ожидал чего-то подобного, ведь Власов был человеком, который мог в одиночку справиться с горем или внезапным ударом судьбы, но в радости он не мог оставаться один, ею нужно было с кем-то поделиться. По дороге Игорь с негромким смешком заметил, что неплохо было бы зайти в магазин: — Я ведь был так уверен, что не вернусь сегодня домой, поэтому попросил мать прийти ко мне и забрать все продукты. Они поднялись на третий этаж, и за обитой порыжевшим дерматином дверью Паше открылась небольшая комната, в которой было мало мебели и уюта, но много книг. Хотя чистота царила почти стерильная. — Я надеюсь, вы не откажете, — спросил Игорь, вытаскивая из серванта бутылку с темной жидкостью. — Армянский, пятилетняя выдержка. Паша легкомысленно махнул рукой и весело произнес: — А давайте! Все-таки значительное событие! Власов достал два пузатых бокала и, отвергая предложение Павла о помощи, прошел на кухню. Паша извинился и направился в ванную, вновь отметив аскетизм обстановки. Когда он вернулся в комнату, на тарелках уже красовались нарезанные сыр, ветчина и хлеб. Стояла открытая коробка конфет. Паша понимал некоторую нелепость ситуации, но, как ни странно, он совершенно не чувствовал неловкости, общаясь с Игорем. Разговор очень легко перетекал с морально-этических проблем на литературные новинки, с рассказов о случаях в Пашиной практике к спору о хитростях рыбной ловли, которой оба увлекались. Удивительно свободно общался Паша с этим достаточно замкнутым, но интересным человеком. Время от времени он ловил на себе долгий пристальный взгляд Игоря, в котором было немного больше эмоций и интереса, чем во время их бесед. В какой-то момент, поддавшись блеску его глаз, а также расслабляющему воздействию алкоголя и невесть откуда появившемуся желанию похулиганить, Паша откинулся на спинку стула и медленно провел кончиками пальцев по борту кителя. Затем неторопливо стал расстегивать пуговицы снизу вверх, ослабил узел галстука. Краем глаза он заметил, как Игорь не мигая уставился на его руки и нервно пригладил волосы, а затем, будто через силу, отвернулся. Повисла неловкая пауза. Наконец ее нарушил глуховатый баритон Игоря: — Неужели так заметно? — Что именно? — вопросительно вскинул на него чистые и чересчур невинные глаза Паша. — Что вы мне интересны. Я-то надеялся, что не выдал себя. — С чего вы взяли, Игорь Сергеевич? — продолжал разыгрывать непонимание Павел. — Слишком уж явная провокация, — усмехнулся Власов. — Ну, а раз так, то вы вполне готовы к соответствующей реакции, — произнес он, поднимаясь, и шагнул к Паше. Затем наклонился и осторожно накрыл его губы своими, прикасаясь мягко и деликатно, словно бы спрашивая позволения, прося. В первый момент Паша растерялся и даже инстинктивно вскочил, опрокинув стул и отпрянув от Игоря. Тот, понурившись, вернулся на свое место, спрятал лицо в руках и прошептал: — Да я и не надеялся... Но я не могу больше терпеть, понимаешь, не могу! Мне никто так сильно не нравился и теперь уже не... Не судьба... Немного устыдившись своей реакции, ведь сам же понимал, что провоцировал, Паша подошел и осторожно, почти невесомо, провел ладонью по плечу Власова. Восприняв это как приглашение, Игорь вскинул голову, вскочил. Не сводя глаз с Паши, сгреб его в объятия, уткнулся в шею и замер, вдыхая дурманящий запах желанного тела, а осмелев, потихоньку провел рукой по темно-русым волосам. Обвел большим пальцем скулу и погладил по щеке, снова окинув взглядом, в котором плескались такие желание и любовь, что у Паши чуть ноги не подкосились, как у подростка. Он и не предполагал, что внутри этого сдержанного человека может полыхать такая страсть! Павлу показалось, что мужчина готов отдаться ему тут же и немедленно! Или взять его! Паша не знал, чего ему больше хочется. Игорь целовал Пашино лицо: щеки, лоб, глаза — чтобы потом припасть к губам снова. И он целовал так страстно и отчаянно, что Паша сам загорелся. А Игорь гладил его по спине, затем, осмелев окончательно, просунул руки под китель. Защелкали под напором казенные пуговички рубашки, нехотя отступая, пропуская к коже их хозяина довольно вздохнувшего Игоря. Растерявшись под таким напором, хмелея от переизбытка эмоций, Паша неожиданно для себя вплел пальцы в темные волосы Игоря, привлекая для ответного поцелуя. А тот, уже не владея собой, вжался в Пашины бедра, прижав самого Пашу к стене, а затем отстранился, нашаривая ширинку. Паша вздрогнул, немного испуганный таким напором, и попытался отстраниться, но Игорь прошептал заплетающимся языком: — Пожалуйста, разреши... Не отталкивай! — И опустился на колени. Одним движением Власов стянул с майора штаны и белье и, помедлив, робко лизнул приоткрытую головку. Затем, решившись, посмотрел на Пашу шальным, как у пьяного расфокусированным взглядом, оглядел всю фигуру, запоминая взлохмаченные волосы, расстегнутые китель и рубашку, съехавший набок галстук, разалевшиеся щеки и закушенную до боли губу. Когда Паша опустил руку и дотронулся до его волос, Игорь удовлетворенно вздохнул и неловко вобрал в рот член. Стало понятно, что опыта у него нет никакого. Он действовал интуитивно, как ему самому было бы приятно, и этого оказалось достаточно, чтобы через минуту Паша рефлекторно выгнулся и тихонько застонал, застигнутый врасплох прошившим его насквозь электрическим разрядом. Не поднимаясь, Игорь взял Пашину руку, стал целовать ладонь, а потом тихо сказал: — Ты один... больше никого не будет... Паша сполз по стенке и оказался на полу плечом к плечу с Игорем, который выглядел немного отрешенным, и подумал, что, как ни странно, не испытывает никакого отвращения, хотя ожидал обратного. На самом деле, ему давно хотелось получить такой опыт с мужчиной. Свою ориентацию он определил, еще будучи мальчишкой, но вот шанса подтвердить гипотезу или опровергнуть не появлялось до сегодняшнего дня. Однажды, пару лет назад, Паша надеялся, что у него получится с Томиным. Знаменского тянуло к веселому и темпераментному оперу, к тому же он прекрасно замечал, как порой долго и многозначительно смотрит на него Саша. Павел уже собрался признаться, но тут произошел судьбоносный случай: они занимались делом одного карманника и поймали его на горячем. С мужчиной. Паше было все равно, а Саша отреагировал резко негативно. И Знаменский моментально передумал говорить ему что-либо на эту тему. Хотя он до сих пор так до конца и не понял, что же сам Томин чувствует к нему и что значат его казавшиеся такими двусмысленными, совсем не товарищескими, не братскими, взгляды и касания. Оставив рефлексию на потом, Паша заставил себя обернуться. Профиль Игоря напоминал суровое мраморное изваяние стеклянными глазами буравящее стену напротив. — Игорь... — начал Паша, но тут рука Власова дотронулась до его губ, как бы удерживая дальнейшие слова. — Можно просто Игорь? — прозвучала тихая просьба. —Меня давно никто не называл просто по имени, а от тебя мне очень нравится это слышать. — Игорь, — повторил Паша уже увереннее, и глаза Власова затеплились такими радостью и нежностью, что он невольно улыбнулся в ответ. *** Они уже какое-то время встречались, но дальше поцелуев, касаний и памятного спонтанного минета не заходило. Один раз они попытались перевести отношения в так называемую горизонтальную плоскость, но Паша сильно нервничал и никак не мог заставить себя расслабиться, так что у них ничего не вышло. Он потом пытался извиняться, но Игорь непреклонно заявил, что они будут делать только то, что нравится им обоим. И что он не собирается торопить и принуждать любимого к чему-либо. Ему хватало Пашиных страстных поцелуев, крепких объятий и нескольких уверенных движений сильной руки, чтобы чувствовать себя удовлетворенным и счастливым. — Павлуша, — как-то раз ласково обратился Игорь, зашуршав безнадежно смятой простыней. — А может ты захочешь быть сверху? Вопрос застал врасплох. Паша об этом даже и не думал, да и Игорь был настолько сильным и уверенным в себе, что не производил впечатления человека, кому может понравиться пассивная роль. — Ты уверен? Вместо ответа Игорь откинулся на спину, притягивая Пашу к себе и приподнимая бедра, потираясь о его член. От накатившей паники Паша задрожал: такой вариант напугал его даже больше, чем обратный. Он отчаянно боялся сделать что-то не то, причинить боль. Как можно сделать больно такому доброму и хорошему человеку? У них обоих не было опыта в однополом сексе, но у Павла не было опыта вообще. Когда у шестнадцатилетнего Паши Знаменского появился шанс заняться «этим самым» с девушкой, он понял, что не хочет ничего, даже несмотря на бушующие гормоны. А сейчас вот «этого самого» опыта ему очень не доставало. Паша виновато потупился и выдохнул: — Прости, Игорек, не могу так, не могу... Скрипнув пружинами, он сел и молча сжал ладонь Игоря, извиняясь. Даже в тусклом свете ночника на его лице угадывался румянец. Примостившись рядом, Игорь прижал мокрый Пашин лоб к своему плечу, погладил волосы и тихо прошептал: — Ничего страшного, только не переживай. Я сам тебя поторопил. Какое-то время они сидели молча, держась за руки. Паше было очень хорошо, спокойно на плече Игоря, и неожиданно для себя он предложил: — А может попробуем наоборот? Я готов! Давай! Паша с готовностью перевернулся на живот и с трепетом принял на себя тяжесть Игоря. Тот прижался плотно-плотно и медленно, тягуче повел бедрами, гладя плечи, целуя шею. Когда Паша ответил, довольным урчанием, движением навстречу, Игорь незаметно скользнул пальцами между ягодиц. Но даже распалившийся, Паша был по-прежнему закрыт от него, будто бы какой-то внутренний запрет не позволял ему перейти эту черту. Власов встал, резко, до синяков, дернул Пашу за бедра, прижимая к себе, прикоснулся губами к его плечу, а затем, медленно выписывая языком узоры по чуть влажной горячей коже, провел ладонью по Пашиному животу до паха и осторожно пробежался пальцами по нежной коже, ощупав каждую венку, мазнув по раскрывшейся головке, все сильнее сжимая и ускоряясь, пока Паша вскрикнув, не забился в его руках. Много позже, лежа в переплетении сильных жилистых рук, Паша заметил: — Ты меня слишком оберегаешь. На что Игорь ответил просто: — Ты мне очень дорог, Павлик. Не хочу причинить тебе вред. *** Уже пару недель как Саша заметил, что его друг стал немного другим. Возможно, все началось и раньше, но сначала Томин был в отпуске по ранению — пришлось соблюдать постельный режим, — а потом просто в отпуске — поехал погостить в свой родной Киев. Поэтому начало этих странных изменений в Паше он пропустил. Знаменский мог без видимого повода то развеселиться и начать шутить, то, наоборот, внезапно помрачнеть и глубоко уйти в себя. У него появилась прискорбная привычка глядеть в пустоту и задумываться о чем-то далеком в самый неподходящий момент. Но чаще всего он был весел, шутил с Зиночкой, и даже с девушками из секретариата, иногда что-то тихо мурлыкал и, как только выдавалась возможность, уходил с Петровки точно по окончании рабочего дня, чего раньше за трудолюбивым Пашей не замечалось. В общем, на опытный взгляд Томина, все признаки говорили о внезапно настигшей друга влюбленности, а то, что Павел не рассказывал о ней, было вполне в его духе. «Хотя, мог бы и поделиться», — немного обиженно подумал сперва Саша. А затем и вообще какая-то несуразная мыслишка мелькнула. В первый раз Томин даже не обратил на нее внимания, посчитал глупостью невероятной, но чем дальше, тем больше эта мысль росла и крепла, мешая ему спокойно жить. Вот и сейчас Саша потряс головой, повертелся на стуле и нахмурился: а так ли он рад тому, что у Паши кто-то появился? Нет, Шурик всегда подтрунивал и шутил на тему скромного Павла с его строгими и взыскательными требованиями к близким отношениям с девушками, что весьма отличалось от характера самого Саши, но даже одна лишь догадка, что у Паши есть человек, который делает его таким радостным и счастливым, вдруг стала как ржа подтачивать его легкомысленное отношение к этой теме. Ведь это была прерогатива Томина: только его шутки веселили Пашу больше всего. Только его, Сашины, байки и истории он слушал с самым живым и непосредственным интересом! Только его, Сашино, появление вызывало милую улыбку на Пашином лице! Томин и не заметил, как привык к такому особому положению, и, на поверку, терять его было достаточно огорчительно и неприятно. Оказывается, ему очень хотелось оставаться уникальным, эксклюзивным источником Пашиной радости, чувствовать в себе новые силы и совершенно особый душевный подъем, замечая, как весело загораются глаза Паши при его появлении. Но как-то так вышло, что теперь, видя Томина, Паша, напротив, мрачнел, замыкался, а на шутки не реагировал от слова «совсем». И тут Саша жутко испугался, что из-за этих с потолка свалившихся Пашиных отношений он потеряет друга. Он несколько раз пытался поговорить начистоту, узнать про девушку, наконец, подколоть Знаменского насчет нее. Но Паша, что называется, «ушел в несознанку», ничего не рассказывал, отнекивался, и это очень не нравилось Томину. Саша стукнул ладонью по столу, вскочил со стула и заметался по комнате в такт своим мыслям. Он знал за собой одну нехорошую черту — он был ужасным, страшным собственником! И очень ревниво относился к конкурентам, которые могли повлиять на предмет его интереса больше, чем он сам. Это проявлялось и в работе, и в личном общении. Нет, стоп, так и до паранойи недалеко, пытался остудить свои мысли Саша. Ну появилась у друга девушка, отчего за него не порадоваться. Но Томин понимал, что проблема намного глубже и серьезнее. Возможно, его задело недоверие друга, который скрывал такое важное событие, в то время как сам Томин всегда делился с Пашей и радостными событиями, и проблемами. И внезапно, знакомый уже неуправляемый порыв выяснить все сейчас и немедленно заставил Сашу в минуту собраться, закрыть сейф и понестись к Пашиному дому. Томин знал за собой эту склонность к импульсивным и резким поступкам. Он боролся с ней честно, но совершенно безуспешно, ведь она составляла саму основу его энергичного и решительного характера. Саша даже не продумал, что скажет Паше при встрече. В крайнем случае в шутку заявит, что соскучился по дружеским посиделкам, которых давненько у них не случалось. Уже минуя подъездный козырек, Шурик подумал, что в свете новых изменений в Пашиной жизни, того вообще может не оказаться дома. Но в любом случае, Саша уже не мог просто сидеть и бездействовать. Возможно, дома окажется Маргарита Николаевна, от внимательного и острого взгляда которой не скроется практически ничего, и она хоть как-то прояснит сложившуюся ситуацию. Саша взбежал по лестнице и позвонил в дверь. И вдруг то самое седьмое чувство, интуиция, которая выручала его в сложных ситуациях, завопила, что сейчас произойдет нечто внештатное и навряд ли приятное. Поэтому, когда на пороге появился незнакомый мужчина со встрепанными, будто со сна, волосами, на котором имелись только трусы и накинутая на голое тело рубашка, Томин почти не удивился. Во внешности незнакомца присутствовали и другие детали, которые Саша зацепил опытным взглядом, но не стал акцентировать на них внимание: например, на шее и торсе незнакомца виделись уже исчезающие гематомы. Мозг это зафиксировал, отложив интерпретации на потом. — Могу я видеть Пал Палыча? — сухо произнес Саша, еще не вполне разобравшись в ситуации и пытаясь как-то логично объяснить себе присутствие в Пашиной квартире этого полуголого мужика с мрачным взглядом. Может, родственник из провинции приехал погостить, Саше ли такого не знать! — Павлик спит, — мужчина махнул рукой в сторону спальни, а сам посмотрел на Сашу так, будто это он здесь чужак. И это ласковое, почти домашнее прозвище, вкупе с хозяйскими повадками, заставило в голове Саши что-то щелкнуть, натолкнув на совершенно дикую, но единственно правильную мысль. Не успела она еще оформиться в Сашиной голове, как тот коротким профессиональным приемом уже отодвинул преграждавшего проход чужака и кинулся в спальню, где и вправду спал крепким сном майор Знаменский. Томин растормошил Пашу, и тот резко подскочил, осоловело глядя на Сашу и слишком поздно сообразив прикрыть оголенную грудь и бедра. На ключицах Саша заметил синяки, такие же, как у открывшего дверь незнакомца, а на бедрах еле видно проступали два старых, уже пожелтевших кровоподтека, которые могли появиться только от очень крепкой хватки мужских рук. Хваленая Сашина фантазия моментально подкинула ему красочное объяснение, чем эти двое занимались до того, как Знаменского срубил сон. Наконец, Паша сообразил натянуть на себя одеяло и удивленно произнес: — Саша? На самом Томине не было лица. Жестко и отчаянно врезал он едва зажившей рукой по дверце шкафа, не отрывая глаз от Паши. Оглянулся назад— снова этот мужик заслонил путь, чтоб его. И, с трудом преодолев сдавивший горло спазм, Томин зло выдавил: — Ты...ты... — Самое цензурное в его тираде в сторону Паши было «педераст». Закончив брызгать слюной и извергать ругательства, он выбежал в коридор и громко бахнул входной дверью. Заторможено Игорь подошел к кровати, сел и виновато посмотрел на Пашу: — Прости... Наверное, не надо было дверь открывать. Павел только тяжело вздохнул, потом медленно спустил ноги с кровати и обнял Игоря за плечи. — Все равно, он догадался бы. Пашу расстроило сегодняшнее происшествие. Он всегда боялся, что Саша обо всем узнает и не захочет с ним больше знаться. Ведь, даже если они не могли быть вместе как любовники, Томин всегда был с ним как друг. А после этой сцены об их дальнейшей дружбе не могло быть и речи, Паша прекрасно это осознавал. — Саша хороший сыщик. Зато все позади, а я до смерти боялся его реакции,—задумчиво проговорил Павел и, горько усмехнувшись, добавил: — Могло быть и хуже. Саша в пылу благородного негодования мог и в глаз засветить. Из Пашиной квартиры Томин направился в ближайший винно-водочный. Там он закупил сразу несколько бутылок пива и одну водки. Продавщица одарила его презрительным взглядом, в ответ на который Томин огрызнулся: — У меня только что друг умер. — И удостоился теперь сочувствующего взгляда, на что ему было откровенно наплевать. Пить он начал прямо в коридоре, прислонившись к стене, благо матери не было дома, а то устроила бы ему выволочку. Из коридора виден краешек Сашиной комнаты: на тумбочке стоит их с Пашей общая фотография, а на стене — еще одна, где они втроем с Зиной, и везде Паша улыбается так светло и радостно, той самой улыбкой, которую так сильно любит Саша. Рухнув на диван, Томин долго смотрел, сжигая спиртом пищевод, на эти фотографии. А когда сил уже не осталось, вдруг грохнул еще саднящим кулаком по ручке дивана так, что, наверное, услышал весь дом, и, нетвердо поднявшись, перевернул фотографию на стене— хотя на подкорке все равно отпечатались эти серые глаза с лукавыми смешинками. На тумбочке фотография все еще стояла, и с отвращением Саша отправил ее на пол. А в голове ведомая страхом крутилась лишь одна мысль: я не такой! я же не такой?.. Причина его злости крылась не в отвращении к тому, чем занимался Знаменский, а в том, что он занимался этим не с ним. Когда Паша приподнялся на кровати, абсолютно обнаженный, Саша почему-то подумал, какой он красивый. Даже почувствовал легкое возбуждение и очень надеялся, что свободные брюки скрыли это от профессионального взгляда следователя. Но мужик в дверях прекрасно все видел, Саша это точно знал. При мысли об обнаженном Паше низ живота снова закрутило в теплый узел. Выбрав из горы фотографий в ящике стола снимок своей знакомой в купальнике, Саша усмехнулся: вот это другое дело, — положил фотографию на диван перед собой и здоровой рукой сжал себя через брюки, затем расстегнул и снял штаны, приспустил белье. Пара-тройка взглядов на фотографию, и возбуждение начало улетучиваться, будто его не было. Зато от услужливо подкинутого памятью образа — лукавая улыбка, мягкие красивые губы, большие серые глаза — Саша уже минуту спустя стыдливо кончил в кулак, простонав сквозь зубы: «Паша!» Он долго еще сидел на диване, приходя в себя, а потом, закрыв лицо руками, упал, оглушительно стукнувшись головой о подушку. *** С утра пришла жена одного из подозреваемых по делу об ограблении и сообщила, что ее муж в сильном нервном возбуждении заперся в квартире. Туда она попасть не может, что с мужем, не знает. Знаменский набрал номер дежурного: — Владимир? Вызовите мне парочку оперативников для задержания. — Он выслушал ответ. — Благодарю. Дежурный на посту увидел быстро пробегающего мимо Томина и позвал его: — Шурик, стой! Ты-то мне и нужен. — Чего?—огрызнулся тот. Уже больше недели он вот так срывался на людей, Зиночке перестал делать комплименты, а со Знаменским вообще не разговаривал. И Пал Палыч стал какой-то грустный. Поссорились, сразу поняли все и лишний раз старались не дергать Томина по пустякам. — Надо на задержание выехать, отправишься с Воронцовым и Знаменским. Томин сначала побледнел, потом побагровел, а после наотрез отказался ехать на этот вызов. Сказал, что его назначили на другое дело, а Знаменский может идти туда, куда в приличном обществе не принято посылать. Поэтому на вызов со Знаменским отправился только Воронцов, парень молодой, бойкий, но неопытный, и когда поступило сообщение, что Пал Палыча ранили и отвезли на скорой в ближайшую больницу, дежурный не удивился, но очень испугался, ведь по инструкции со следователем должны быть два оперативника, а не один неопытный новичок, который на задержании был всего дважды. Он знал, что дальше последует разбирательство, почему направили одного опера, и достаться могло вплоть до увольнения. Чертов Томин! Легок на помине. — Ну спасибо тебе, удружил, — накинулся Владимир. — Чего? — в этот раз фраза носила чисто удивленный характер. Саша не ожидал, что на него накинутся с порога. Он только что провел идеальное задержание и выглядел довольным. — Ваши разборки со Знаменским затрагивают и других. Я из-за вас погоны терять не хочу. Не можешь с ним вместе работать, переводись.—Все это он высказал с такой злостью, что Саша от неожиданности опешил и не успел разозлиться от упоминания Пашиного имени. — И что он натворил? — Пулю поймал. Из-за тебя, между прочим! Праведный гнев дежурного прервал звонок, вызывал на ковер полковник. — Все, сейчас полетят головы. Надеюсь, что Знаменский выживет, иначе... — он не договорил и как-то опустошенно махнул рукой — Павла, конечно, жалко, но в данной ситуации себя было жальче — и ушел, оставив второго дежурного вместо себя, даже не заметив, что Томин застыл памятником самому себе. Пашку ранили. Или убили? Он вдруг отмер, мысли забегали хороводом в голове: надо бежать к Паше, но куда. — Сережа, — обратился он ко второму дежурному, — в какую больницу отвезли Знаменского, известно? — В первую градскую вроде бы. Сейчас адрес напишу. *** Пока Томин ехал в больницу, в голове мелькали всякие ужасы: умер на месте, умер по прибытии в больницу, в коме и уже не выйдет из нее. Во всех сценариях Паша умирает, и он даже не успел с ним помириться. Поэтому установка: спокойно, как раньше, поговорить, сказать, что разозлился вовсе не из-за того, что тот был с мужчиной, а из-за банального шока, что во всем виновата его горячая кровь и взрывной характер. И как только он отошел, то принял эту Пашину часть, как принимал и его упертость, и его дотошность. Саша твердо пообещал себе, что если Паша жив, то он обязательно вернет их отношения в прежнее русло. В больнице он долго выяснял, куда отвезли Знаменского, а когда добрался до нужной палаты, оказалось, что Паша спит и к нему не пускают. Зато у палаты сидел Воронцов, тот самый оперативник, из-за которого подстрелили Пашу, и все разочарование, все эмоции от переживаний вылились на него. Томин несколько минут пытался выпытать у всхлипывающего мальчишки, что там случилось. Как оказалось, у подозреваемого, ветерана войны, от переживаний из-за начавшегося расследования и подозрений в его адрес со стороны сослуживцев случилось обострение последствий контузии и приступ паники. Когда приехала милиция, у него совсем снесло башню, он решил, что его окружают фашисты, достал трофейный пистолет и, когда открыл дверь, то первым увидел Знаменского, который был, как назло, в форме. С фразой «Живым не сдамся!» ветеран начал стрелять. Воронцов среагировать не успел, а Паша был ближе, руку мужчине заломил, но тот смог выстрелить раньше. После этого уже и Воронцов включился, действовал профессионально: усмирил буйного человека, попросил вышедших на лестницу соседей позвонить в скорую, а сам до ее приезда зажимал рану Знаменскому. Скорая приехала быстро. Как оказалось, рана была неопасной, ни один внутренний орган не задет, но из-за большой потери крови Павел потерял сознание, и его увезли в больницу. Саша вначале хотел высказать Воронцову все, что думает о его профессионализме, что он, Томин, смог бы скрутить мужика еще до выстрела, но потом вспомнил, что сам отказался ехать с ними на вызов и винить кроме себя некого. И что, в конце концов, Воронцов спас Паше жизнь, хоть и допустил вначале ошибки по растерянности и неопытности. Они немного посидели в тишине, а потом Саша решил позвонить Пашиной маме. Он очень боялся ее реакции, ведь она обожала Пашу. Пашу все обожали. Сам Саша обожал... Ну ладно, не об этом сейчас. Маргарита Николаевна вынесла новость стойко, как и положено матери милиционера, только обронила: — Надо Игорьку сообщить, он волноваться будет. Томин хотел спросить, кто такой Игорек, а потом понял: это тот рослый мужик в Пашиной квартире, — и его взяла такая злость, что попрощался он сквозь зубы. Каланча! Это он виноват во всем, в их ссоре, в Пашином ранении и еще в том, что Томина уже какой день посещают непотребные мысли в отношении лучшего друга. До этого он никогда не думал, что с мужчиной можно так. Он, конечно, знал, что такие отношения возможны, даже видел жертв этой пагубной страсти, но эти люди всегда вызывали отвращение, как что-то грязное и мерзкое. Но подумать, что Паша, его Паша, может заниматься грязным и мерзким, —это было слишком. Саша уже начинал думать, что если Паше нравится «такое», то «это» нормально, а после вообще дошел в своих мыслях до того, что у них с Пашей могли бы быть идеальные отношения, ведь они понимали друг друга с полуслова, им весело вместе, они переживают друг за друга, любят друг друга. А секс... Ну что же, Томин готов и к этому, возможно ему даже понравится. Он представил, как дотрагивается до мягкой нежной Пашиной кожи и понял, что снова начинает возбуждаться от одной только мысли об обнаженном Паше. Саша отправился домой, чтобы прийти на следующий день. Он даже купил по дороге букет гвоздик. Когда он подошел к палате, из-за двери доносились голоса, а после ручка опустилась и навстречу вышел виновник всех Сашиных бед. Томин почувствовал, что опять начинает злиться, но засунул это чувство поглубже, ведь он обещал себе, что не сделает больше ничего, что может расстроить Пашу. По крайней мере, пока он в больнице. Поэтому Саша только кивнул и зашел внутрь, мужчина же кивнул в ответ и вышел из палаты. Паша лежал на кровати, еще болезненно бледный, но с легкой улыбкой на губах. — Саша! — в голосе радость и надежда. Раз пришел, значит простил, а Паша уже и не надеялся. — Привет, — смущенно сказал Томин. Они так давно не общались, и он не знал, как себя вести. — Вот, это тебе, — Саша протянул букет. Сейчас можно было бы весело пошутить, но все мысли вылетели из головы. — Спасибо, — Знаменский мило улыбнулся. — Попросишь потом у медсестры вазу? — Конечно. Они опять замолчали. Шурику было некомфортно, а Паше еще тяжело разговаривать. — Прости, — неожиданно произнес Томин, а Павел вздрогнул. — Хорошо. — Я серьезно. Знаю, я многое наговорил тебе, но я был в шоке, мне просто нужно было время, чтобы успокоиться, а потом уже гордость не позволила извиниться. — Я знаю, привык уже. Хорошо, что меня ранили, да? — пошутил Паша. Но Томин остался серьезным: — У меня, кроме тебя и Зины, только мама. Я не хочу тебя терять ни из-за ссор, ни из-за пуль, поэтому прости меня. — Саша, я тебя сразу просил. Это ты прекратил со мной общаться, так что мир. — Мир! — Томин наконец облегченно вздохнул и ярко улыбнулся. После этого беседа потекла легко, как до их ссоры, Шурик много шутил, а Паша много улыбался, болезненно морщась. Минут через пятнадцать пришла медсестра и стала выгонять посетителя, сказав, что больному нужны укол и отдых. Саша наклонился над Пашей, расцеловал в щеки, прощаясь. Уже выходя, вспомнил про цветы и попросил поставить в воду. Что-то внутри перестало скрести, и Шурик почувствовал себя по-настоящему счастливым. Но в коридоре сидел Пашин... друг, и улыбка сама собой угасла. Тот явно дожидался Сашу. — Поговорить бы. — Не о чем, — отрезал Томин. — Есть о чем, — настаивал Игорь. — Я не займу у вас много времени. — Ладно. Они вышли в холл и встали у окна. Игорь не знал, как начать, боялся разозлить слишком эмоционального друга Паши: ему совершенно не нужна была сцена в больнице. — Вы очень дороги Павлику. — Я это знаю, — процедил Томин. Он не понимал, чего Игорю от него надо, а вдруг он попросит прекратить общение исключительно для Пашиного спокойствия? — Без вас ему было плохо. Пожалуйста, не бросайте его больше. Скоро ваша поддержка ему очень понадобится. Сказав все это, Игорь развернулся и ушел. Этот поступок заставил Сашу ненавидеть его еще сильнее, потому что он оказался хорошим мужиком, который очень подходит Паше. Тот за ним, как за каменной стеной. А Саше очень хотелось самому быть этой самой стеной. *** После выписки из больницы Паша долечивался у Игоря в квартире. Мама туда периодически заходила, всегда перед этим позвонив. Она никогда не расспрашивала сына, что связывает его с Власовым, но отлично об этом догадывалась. Понимая, что сын вряд ли когда-нибудь решится рассказать ей правду, она делала вид, будто верит, что Павел живет у друга. Игорь человек серьезный, даже немного суровый, и ей он нравился. Он искренне и бережно заботился о Паше, очень волновался за него. Достаточно вспомнить, как Игорь перепугался, узнав о ранении. Ему стало плохо, он тут же потянулся за таблетками, но приступ не отпускал еще несколько минут. В этот вечер Игорь, уже некоторое время в полном молчании ходивший по комнате, не на шутку встревожил Знаменского. В последние месяцы он научился делиться с Пашей даже своими неприятностями, и уж тем более спешил поделиться чем-то хорошим: тогда уже с самых первых фраз его суровое лицо озаряла необычайно мягкая и обаятельная улыбка, которую совсем не ожидаешь увидеть. — Игорь, может, все-таки расскажешь, что случилось? — не выдержав, прервал молчание Паша. — А то я себя чувствую, словно на допросе одного упрямого и неразговорчивого свидетеля, — лукаво улыбаясь, попытался приободрить мужчину Знаменский, хотя по напряженному и задумчивому лицу понимал, что ситуация не шуточная. Игорь сделал еще пару шагов, повернулся и, наконец решившись, сел на диван. — Паша, я не глуп и не склонен искать утешение в иллюзиях. Я всегда стараюсь быть честен с самим собой и близкими людьми. И желаю только одного, чтобы и со мной они были честными. Особенно ты. Павел недоуменно вскинул голову и пересел на диван поближе к Игорю: — Похоже, разговор, будет не из легких. И все же, в чем я провинился? — Павлуша, — мягко начал Игорь, — я считаю себя человеком, всегда мыслящим трезво и рассудительно оценивающим ситуацию. И я не могу не замечать, что твое отношение к Александру Томину явно выходит за рамки дружеского. А судя по тому, что я мог наблюдать, он к тебе тоже неравнодушен. Паша вскинулся, пытаясь возразить, но Игорь жестом попросил его помолчать. — Это не жалоба, не претензия и не выяснение отношений. Я просто пытаюсь расставить все точки над «и». Не хочу, чтобы наши встречи были тебе в тягость. Паша, все еще ошеломленный этим признанием, кусал губы и подбирал слова, чтобы успокоить Игоря, но понимал, что тот частично прав: он давно ощущал необъяснимую тягу к Саше, а сейчас почувствовал и его ответные эмоции. И теперь не знал, что сказать, чтобы не обидеть того, кто отдал ему весь жар своего сердца, для кого он был единственным в этом мире. — Я все равно останусь с тобой, — решительно произнес Павел, дотрагиваясь до руки Игоря. — Не надо, Паша, пожалуйста, не надо никаких жертв. И вдруг лицо мужчины исказила такая боль, что только через несколько секунд он смог говорить дальше. Павел в тревоге вскочил и хотел броситься к аптечке, но Игорь успокоительно махнул ему рукой. Вернувшись к дивану, Паша опустился на колени, чтобы согреть холодные руки в своих ладонях. — Игорек, пожалуйста, не волнуйся, ты напрасно затеял такой разговор! Это не жертва. Я правда тебя люблю, — он на секунду замялся, но Игорь просил честности: — Просто осталась привычка смотреть на Сашу. Он для меня все равно остался лучшим другом. Прости. Отвернувшись, Игорь тихо сказал: — Ты не виноват... Не хотел тебе говорить, но дела мои, похоже, совсем плохи... Только не надо меня жалеть! — добавил он строгим голосом.— Не грусти обо мне больше, чем следует, и вспоминай иногда. И, знаешь, не отталкивай Томина, когда он придет к тебе, а он это сделает, я точно знаю! Мне уже не так больно об этом говорить, перед финальным забегом мы все меняемся и смотрим на мир и окружающих по-иному. Может, это и хорошо, что ты не останешься один. Тут, вопреки его словам, голос Игоря сорвался, и тот поспешно отвернулся, пряча заблестевшие глаза: — Ну, хватит разводить досрочную панихиду, пойду поставлю чайник. Он вскочил и быстро прошел на кухню, а Паша продолжал сидеть на полу, не переменив позы, и только спрятал лицо в ладони, чтобы Игорь не увидел побежавших по щекам мокрых дорожек. *** Следующая весна выдалась дождливой, а для Паши она еще и ознаменовалась одиночеством. В прошедшие после смерти Игоря полгода он похоронил себя в работе, общение же с друзьями Знаменский свел до редких посиделок с Томиным и Зиной после удачно раскрытых дел. Намного позже Саша, как мог, пытался его расшевелить, водил в кино на недавно вышедший детектив, — но уже на середине фильма они оба догадались, кто был преступником, —приходил в гости со вкусностями от своей мамы, Паша выставлял на стол шедевры своей. С Томиным было уютно и спокойно, тот ничего не требовал от Паши, прекрасно осознавая его состояние. Еще прохладным весенним вечером, когда мама с Ленькой уехали на дачу открывать сезон, Саша, не захотевший оставлять Пашу одного, пришел в гости и уже расставлял на столе тарелки с жаренной картошечкой и селедочкой. И пирожки. Вкуснятина! — Давай за стол. Все готово. — Только руки помою, — улыбнулся Паша. Китель он снял еще по приходу домой, оставшись в рубашке и форменных брюках. Выходя из ванной, с расстегнутыми и подвернутыми рукавами рубашки, Паша внезапно наткнулся на страстный Сашин взгляд, такой откровенный, что не ошибешься. Паша вопросительно посмотрел на друга: что это он? И Саша тут же отвернулся: ему казалось, приставать к Паше, когда тот еще скорбит, подло. Павел прошел вглубь комнаты. Встал у окна, подумав, задвинул шторы. Еще не веря, Томин уставился на него вновь, поедая глазами, потом не выдержал, быстро подошел, обхватил руками, уткнулся лбом в спину и прошептал: — Паша, я больше не могу... Я проиграл... В комнате стояла тишина, нарушаемая только двойным стуком сердец. Паша повернулся, положил руку Томину на плечо и так напряженно вгляделся, словно искал что-то в лице Саши. И явно это нашел, мягко сказав: — Саша, ну чего ты? — и легонько провел рукой по плечу, погладил... Тут Саша решился: прижал его к себе и почти закричал: — Люблю я тебя, люблю! Хотел поцеловать, но Знаменский успел поцеловать его первым, так мягко и нежно, что сердце сжалось в груди. Саша совершенно не хотел быть слишком настойчивым в первый раз, но природный темперамент и одержимость Пашей не позволили удержаться в рамках предполагаемых почти платонических прикосновений. Паша оказался таким отзывчивым и горячим, что все получилось само собой. Они долго целовались, не могли напиться друг другом, а когда Саша понял, что не вытерпит больше ни секунды, расстегнул Пашины брюки и вцепился в ягодицы. Паша в это время отвечал тем же: расстегнул брюки и провел ладонью по члену— Саша чуть не взвыл! Томин дернул брюки книзу, полностью снял их с Паши, толкнул его на диван и, путаясь впопыхах пальцами, стащил собственные штаны. Он навалился на Пашу и дернул его рубашку кверху. Паша же откровенно наслаждался, в голове царил блаженный туман, а Саша, еле сдерживаясь, ласково поглаживал его, ведя руку все ниже. Он понимал, что, наверное, торопиться, как с девушками, нельзя, и стоически держался до последнего, пока наконец не потерял рассудок окончательно, и напористо, хотя и насколько мог аккуратно, одним плавным движением вошел в Пашу. Саша прижимал его к себе крепко-крепко, и Паша на секунду подумал, что завтра, вероятно, будет напоминать леопарда. Было больно и хорошо одновременно. Ни один из них не мог заставить себя остановиться или хотя бы притормозить. Как итог, все закончилось слишком быстро, словно в мозгу случился микровзрыв, прокативший по телу волну искристых разноцветных звезд. Они еще долго лежали в этой позе на диване: Паша снизу, уткнувшись лбом в подушку, — Саша сверху, вжимая полуголого коллегу в диван, увязнув в своей любви к Знаменскому по самые уши. Паше было очень хорошо. И от этого очень плохо. И чего он раньше боялся? — Саша, слезь пожалуйста, тяжело. Томин перекатился на бок, и Паша встал с дивана. Он медленно подошел к книжному стеллажу и оперся о него головой, задумчиво проводя рукой по корешкам книг. За его спиной Саша приподнялся и прислонился к стене, тяжело вздыхая. — Тебе не понравилось? — убито спросил он. Для него этот секс был лучшим в жизни, а ему было с чем сравнивать. — С ним... — Томин запнулся. Не хотел поминать предыдущего Пашиного любовника, — было лучше? — Не знаю, —смущенно откликнулся Паша. — Не знаешь, с кем лучше? — Не знаю, как с ним. Мы никогда... никогда, — слова подбирались с трудом. — Паша!— В голосе Томина сквозил такой восторг, что Знаменский невольно обернулся. Сашины глаза блестели от восторга. Он накинулся на Павла с поцелуями и объятьями: — Мой, мой, — только и повторял он. — Твой, —розовея согласился Паша, отвечая на проявления страсти. Томин уже было повалил Пашу на диван, но тот стал так бойко отбиваться, что Саша удивленно посмотрел на него. — Я не готов еще раз, — объяснил Павел, невольно перекатываясь на бок, чтобы не тревожить ягодицы. Там все зверски болело. — Понял. Тогда я просто буду рядом, буду дышать тобой. — На это я согласен, — улыбнулся с нежностью Паша, пряча разгоряченное лицо в Сашиных волосах.