Ослепленный солнцем

Низвержение Солнца завершается. Мэн Яо восхваляют как того, кто закончил войну — но люди обеспокоены тем, как быстро он добился успеха, собрав остатки Цишань Вэнь и заставив их сдаться. Великий орден сильно сократился в численности — он больше уже не та громадная сила, что господствовала над остальными — и некоторые требуют полного уничтожения Цишань Вэнь, но… Не Минцзюэ безжалостно пресекает подобные разговоры, что порождает множество перешептываний за его спиной, но в конце концов стихают и они — особенно после того, как Лань Сичэнь выступает в поддержку Не Минцзюэ. В итоге новым лидером Цишань Вэнь становится Вэнь Цин — к великой ее досаде — и правит им железной рукой. Она возвращает украденные сокровища Юньмэн Цзян и Гусу Лань и предлагает компенсации Ланьлин Цзинь и Цинхэ Не. Под пристальным наблюдением Не Минцзюэ все плененные Вэни благополучно возвращаются в свой орден — а предложение Цзинь Гуаншаня забрать всех пленных зарублено на корню. — С какой целью? — требовательно спрашивает Не Минцзюэ, когда глава ордена Цзинь высказывает свое предложение. Цзинь Гуаншань выглядит удивленным столь решительным отпором, резко открывает свой веер и нервно обмахивается. Ничуть не смутившись, Не Минцзюэ продолжает: — Мы все потеряли достаточно в этой войне, не стоит терять еще и сострадание и самоуважение. — ...А как же сожжение Пристани Лотоса? — спрашивает Цзян Чэн на удивление ровным тоном. Не Минцзюэ смотрит на молодого человека и прямо спрашивает: — Разве те, кто сделал это, не мертвы? Не убиты вами или вашим братом? Какой смысл множить чужие страдания? Я глубоко сожалею о вашей утрате, но новые смерти никого не вернут. — Глава ордена резко взмахивает рукой и продолжает: — Мы будем следить за Цишань Вэнь, но нет ни пользы, ни чести сражаться с теми, кто уже сдался. Никто не говорит ему этого в лицо, но многие шепчутся о том, с каким пылом Не Минцзюэ защищает Цишань Вэнь — но горе тому, кто скажет это в пределах слышимости адептов Цинхэ Не, которые мгновенно встают на защиту главы своего ордена. Мэн Яо упрямо возвращается к Не Минцзюэ, а не в Ланьлин Цзинь — даже после того, как отец признает его законным сыном. Это решение приводит Цзинь Гуаншаня в бешенство, радует госпожу Цзинь, а Цзинь Цзысюаня заставляет задуматься. Лань Сичэнь наблюдает за всем с проницательным взглядом и мягкой улыбкой. Он видит тьму во взгляде Не Минцзюэ, когда они встречаются после смерти Вэнь Жоханя, — замечает отсутствие Вэнь Сюя — и видит скрытое потрясение в глазах Мэн Яо. Замечает, как Вэй Усянь молча бледнеет за плечом Цзян Чэна, сжав флейту так, что белеют костяшки. (замечает, как его брат оборачивается, чтобы сказать что-то тому, кого здесь нет, и его злость, когда Не Минцзюэ осознает свои действия… замечает, как Мэн Яо обходит кого-то, кого здесь больше нет, и мгновение озадаченно смотрит на пустое место…) Однажды ночью он играет Расспрос — не ожидая ответа. — Цзэу-цзюнь. Руки Лань Сичэня замирают, и он с удивлением смотрит на гуцинь. — Кто это? — отвечает он — осторожно, но с любопытством. Может ли это быть? — Вэнь Сюй. Я больше не тот, кем был прежде. Мне недолго осталось. Ответ медленный и осторожный — хоть и столь же тщательный, как когда призрак был видимым — но его тусклость говорит о том, что дух слаб. Вопросы роятся в голове у Лань Сичэня, и он не знает, что спросить — он и не думал, что будет, кому ответить… Как и раньше, Вэнь Сюй начинает отвечать, прежде чем он может придумать вопрос, и Лань Сичэнь не может сдержать тихого смеха. — Я не знаю, знает ли он… но… я не хочу… я не хочу уходить, зная, что он не знает. Это эгоистично с моей стороны, но, Цзэу-цзюнь… Лань Сичэнь отвечает, даже не дав ему закончить мысль: — Конечно — я скажу ему, — он замирает на секунду и играет: — Вэнь Сюй — спасибо тебе. Ты защитил их. Следующие несколько секунд ответа нет, и Лань Сичэнь думает, не исчез ли призрак — но затем струны медленно колеблются еще раз: — Не за что. Теперь вы должны защищать их, но, Цзэу-цзюнь... Не забывайте и о себе. Сердце Лань Сичэня пропускает удар. — Если я могу попросить… присмотрите за Чифэн-цзунем, Яо-эром и Вэй Усянем. Им нужен кто-то, кто присмотрел бы за ними. Лань Сичэнь моргает, пытаясь избавиться от жжения в глазах, и осторожно играет — зная, что время Вэнь Сюя почти подошло к концу… — Всегда.

|

Не Минцзюэ посвящает все свои силы устранению ущерба, нанесенного войной, и своему ордену — Мэн Яо тенью следует за ним, напоминая о важных деталях. Гнев кипит под его кожей, проникнув в его кости так глубоко, что он точно знает: это чувство не исчезнет еще долго — это тот же гнев, что сжигал его после смерти отца. И он знает, что этот гнев рождается из скорби. Скорби, что сжимает его горло и заостряет клинок — очищает мысли с тщательностью, которую он не может (не хочет) игнорировать. Не Минцзюэ гордится тем, что знает себя — и хотя он отказывался признавать это во время войны — он знал (действительно знал), что питает привязанность к Вэнь Сюю. Тем не менее он отказывался признавать это, зная, что в таких чувствах нет ни капли смысла, когда предмет этих чувств мертв. Но сейчас… Пальцы с силой сжимаются в кулаки, и ему хочется сломать что-нибудь — гнев кипит под кожей, вцепляется в горло удушающими тисками, и он яростно рычит, прежде чем встать и направиться на тренировочное поле. Оно пустует, и он благодарен за уединение — не желая, чтобы адепты видели его в подобном состоянии. Он погружается в привычный ритм своей сабли — изливает свою ярость и скорбь в клинок и очищает вены от бушующего там огня. Его разум погружается в подобие покоя, и он понимает, что воспоминания больше не причиняют боли, утратив покров скорби. Медитация легко приходит к нему во взмахах клинка, позволяя отрешиться от забот, которые терзают его. Без тени войны, преследовавшей его на каждом шагу, он снова обретает спокойствие через взмахи своей сабли. И наконец признает, что потерял, даже не подозревая, что мог иметь. Я люблю тебя. Не Минцзюэ замирает в последней стойке стиля Не, делая длинный медленный выдох. Его глаза закрыты, а чувства распахнуты настежь — сейчас он знает о присутствии Лань Сичэня на краю поля — и делает еще один глубокий вдох. Воздух обжигает его легкие — холод горного воздуха проникает в его тело вместе со спокойной неподвижностью, утишая скорбь. Порыв ветра треплет одежду и волосы; охлаждает пот на коже — отдаленные крики птиц Хуайсана доносятся вместе с голосами адептов. Ощущение дома проникает под кожу, сглаживая тревожные отголоски войны в его жилах. Он медленно открывает глаза, запрокинув голову, мгновение смотрит в небо и тихо выдыхает. — Сичэнь, — спокойно приветствует Не Минцзюэ, убирая клинок в ножны и поворачиваясь к брату. Смотрит в его лицо, замечая легкую бледность его обычной улыбки и смятение в глазах, и направляется прочь, жестом предлагая следовать за собой. Лань Сичэнь тихо следует за ним, пока они идут в его покои. Не Минцзюэ умывает лицо, прежде чем сесть напротив и устремить на брата испытующий взгляд. Лань Сичэнь наливает им чай с задумчивым выражением лица, но вместо того чтобы подтолкнуть его к ответу, Не Минцзюэ просто ждет. Спустя несколько минут Лань Сичэнь наконец говорит: — Я играл Расспрос. Плечи Не Минцзюэ вздрагивают, а пальцы сжимаются вокруг чашки, прежде чем он заставляет себя расслабиться. Он вновь смотрит на Лань Сичэня, поднося чашку к губам, чтобы сделать глоток, почти ожидая лукавой шутки о своем внезапном терпении — но ее нет; нет и выцветших красных одежд, мелькающих на краю зрения при любом движении) — Я не... ожидал, что кто-то ответит мне, — мягко добавляет Лань Сичэнь, сжимая губы, прежде чем самому сделать глоток — явно собираясь с мыслями. — Но… он ответил, несмотря на то, что был очень слаб и почти исчез. Не Минцзюэ знает, о ком говорит Лань Сичэнь — нет больше никого, о чьих словах из могилы Не Минцзюэ хотел бы знать. Его челюсти сжимаются, и он вынужден сделать вдох, чтобы подавить поднимающуюся в душе волну горя. Когда Лань Сичэнь не продолжает сразу, он глубоко вздыхает и подталкивает: — И? — Он… он хотел, чтобы я передал тебе сообщение, — отвечает наконец Лань, отводя взгляд, и Не Минцзюэ отстраненно замечает, что его уши слегка порозовели. У него такое чувство, что он знает, что это за сообщение. Лань Сичэнь открывает рот, чтобы что-то сказать, но Не Минцзюэ качает головой и бормочет: — Я уже знаю. Не Минцзюэ раздраженно вздыхает от чужого испуганного взгляда и резко проводит рукой по волосам, дергая свой хвост. — Это было последним, что он сказал — пусть даже не было слышно ни звука. Мне не нужны эти слова из чужих уст. Я люблю тебя… Скривившись, он зажмуривает глаза, прикрыв их рукой и не обращая внимания на жжение под веками. Даже если бы он не мог читать по губам, слова были бы очевидны. Он стискивает зубы и с хриплым выдохом ставит чашку на стол. — Теперь это уже не имеет значения, — твердо говорит он. — Он мертв, а я нет. Жизнь продолжается. Лань Сичэнь снова сжимает губы — с таким видом, словно хочет что-то сказать, но в итоге просто одобрительно кивает. Чай заканчивается и… Жизнь продолжается.