Ослепленный солнцем

Вэй Усянь не знает, что и думать о внезапном повороте своей судьбы. Он не переживал, зная, что Цзян Чэн (и шицзе) всегда на его стороне — игнорировал взгляды других заклинателей, полные ужаса из-за пути, который он избрал, — и проглатывал горькую боль от неприязни Лань Чжаня и продолжающихся попыток вернуть его в Гусу (чтобы запереть его — заковать в цепи — возможно, пытать…) Но после того, как этот призрак все раскрыл, — (Вэнь Сюй — выясняет он и хочет разозлиться на этого вэньского пса — но Вэнь Сюй лишь смотрит на него с очевидным восхищением, и... невозможно не видеть, как он защищает Чифэн-цзуня) — он обнаруживает, что ошеломлен внезапной горячей поддержкой, которую получает. Словно единственным, что нужно было ученикам и адептам Цинхэ Не, было одобрение Чифэн-цзуня, теперь не только Цзян Чэн защищает его спину — сражается рядом с ним. Никто не сторонится и не избегает Вэй Усяня. Он может есть вместе с другими… Цзян Чэн озадачен этой внезапной переменой, но вместе с тем, под слоем кипящей злости, что поддерживает его, благодарен. Но Вэй Усянь знает своего брата, и вопреки всему — ярость, что не остывала ни на миг с сожжения Пристани Лотоса, кажется, ослабевает. Война подходит к концу. Вэй Усянь сперва не замечает этого, но, кажется, все больше и больше Вэней дезертируют — и именно Чифэн-цзунь (известный своей ненавистью ко всему вэньскому) принимает их. Единственное объяснение его неслыханному поведению — призрак Вэнь Сюя — и подслушанный разговор. — ... говорил вам, что не каждый Вэнь хочет сражаться, — шепчет Вэнь Сюй, и Вэй Усянь замирает у входа. Он хотел поговорить с Чифэн-цзунем, но не хочет прерывать разговор, который явно находится в самом разгаре. — Они добровольно покинут свой орден? — требовательно спрашивает Не Минцзюэ, испытывая обиду и возмущение от самой мысли об этом. Вэнь Сюй издает негодующий возглас и выпаливает: — Они не покидают свой орден — проклятье, Не Минцзюэ, они чтут его! — Вэй Усянь почти уверен, что впервые слышит, как призрак называет Чифэн-цзуня по имени — и, учитывая резкий вдох главы ордена, тот, вероятно, тоже. — Одна из первых заповедей Вэнь Мао осуждает тех, кто злоупотребляет властью, — яростно шипит Вэнь Сюй. — Что, вы думаете, сейчас делает мой отец? Отказаться от этого фарса с войной — еще не значит отвернуться от Цишань Вэнь — это значит следовать главному учению нашего основателя! Но без безопасного места, куда можно уйти, никто из нас не может на самом деле дезертировать или взбунтоваться! — Ты… — Я еще не закончил! — резко прерывает Вэнь Сюй холодным и яростным голосом, и Вэй Усянь обнаруживает, что, несмотря на всю свою нынешнюю силу, дрожит от угрозы в тоне призрака. — Вы не должны судить всех по себе, Не Минцзюэ! Мир не делится на черное и белое — и не все в Цишань Вэнь поддерживают властолюбие моего отца! И не смейте говорить мне, что мы могли что-то сделать с этим до Низвержения Солнца! Как бы я ни ненавидел своего отца, никто из нас не был достаточно силен, чтобы пойти против него! Ясно как день, что мы не могли обратиться ни к кому из вас за помощью! Не смотрите на меня так! Да вы бы точно ни гуя не сделали бы! Вы бы усомнились, если бы мы пришли к вам, и это бы все разрушило. Не говоря уж о том, что у каждого из нас есть что-то или кто-то, кого мы не хотим потерять. Воцаряется звенящая тишина, и Вэй Усянь задерживает дыхание, распахнув глаза, захваченный водоворотом мыслей — он убивал Вэней десятками и не жалел об этом, не после того, что они сделали с Пристанью Лотоса, но — (он думает о Вэнь Нине и его сестре, Вэнь Цин, — спрятавших его и Цзян Чэна — пересадивших Цзян Чэну его ядро…) и что-то внутри него дрожит от досады. — ...ты хочешь, чтобы я предложил им… убежище...? — напряженный голос Не Минцзюэ разрушает тишину, и Вэй Усянь не может до конца определить, какие эмоции звучат в нем. Слышится усталый вздох: — Нет… я прошу вас проявить немного гребаного сострадания. Если кто-то сдается, плените их — не убивайте сразу, называя день хорошим, потому что в мире стало на одного вэньского пса меньше. Сейчас положение Яо-эра позволяет ему донести до нужных людей, что есть выход и кроме смерти. — Я не могу ничего обещать, — после долгой паузы устало говорит Не Минцзюэ. — Не за другие ордена… но в своем я попробую. — Честно говоря, Чифэн-цзунь, это все, о чем я могу просить. Вэй Усянь возвращается в свою палатку, вместо того чтобы поговорить с Не Минцзюэ, — его разум переполняют чувства, вызванные этим разговором и его последствиями.

|

Вэнь Сюй крайне благодарен, что его отец не входит в число тех, кто может его видеть. Это дает ему свободу действий, которой он был бы лишен, если бы отец мог его видеть — если бы Вэнь Жохань мог его видеть, ему пришлось бы отказаться от всего гуева плана. Мэн Яо — великолепный актер, и Вэнь Сюй должен восхищаться им — он точно знает, куда ударить, чтобы привести Не Минцзюэ в бешенство. Глава ордена тяжело ранен — ослабел от потери крови — и Вэнь Сюй хотел бы ему помочь… Но, в конце концов, он призрак, способный помочь лишь словами. — Живой, — мягко шепчет он. — Яо-эр знает, куда бить, чтобы это выглядело как смерть — это шанс, Чифэн-цзунь. Он не знает, может ли тот слышать его за бушующей в его теле яростью — усиленной отсутствием сабли и — он опасно близок к настоящему искажению ци. Вэнь Сюй делает глубокий вдох — сдерживая свою собственную ярость, вскипающую при виде отца — сидящего на этом богом забытом троне и ведущего себя так, словно он гуев святой — она бурлит под кожей (у него больше нет…) Угрожая задушить его, как при жизни… Ветер проносится по комнате, взвевая украшающие стены ткани,— и Вэнь Сюй заставляет себя успокоиться, овладевая своей яростью, прежде чем она сможет отразиться на мире живых и заставит его отца насторожиться. Одна секунда… Мэн Яо двигается и — Вэнь Сюй видит вспышку понимания в глазах отца — знает, что Мэн Яо начал двигаться слишком поздно и — нет… Мэн Яо не может умереть… Не Минцзюэ не может умереть… Он не позволит… Вэнь Сюй кричит со всей яростью, наполнявшей его жизнь, — взращенной в его смерти — яростью ребенка, отвергнутого и посланного умирать — яростью людей, которых он терял снова и снова — яростью за маленького брата, которого он подвел… Яростью за любовь, шанса на которую у него никогда не было… Она с ревом проносится по комнате — оставляет на стенах глубокие борозды, разрывает ткани и камень — отбрасывает стражу и вьется вокруг его людей — визжит и воет, и Вэнь Сюй выпускает наружу все — отказываясь позволять своему отцу жить и множить чужие страдания… (ему пять, и он понимает, что отец его не любит…) (ему восемь, и он не может показать свою любовь…) (ему двенадцать, и кровь запекается в глубоких ранах на его спине…) (ему семнадцать, и он теряет всех…) (ему восемнадцать, и он теряет, хотя и не думал, что сможет снова…) (ему двадцать шесть, и он влюбляется… ему двадцать шесть, и он умирает…) Он умирает и снова открывает глаза. Он мертв и не позволит этому продолжаться… Удовлетворение скручивается в его груди (темное и голодное, грозящее поглотить его целиком…) губы кривятся в зверином оскале (смотри, что ты сотворил, ты, проклятый ублюдок…) он сжимает пальцы на горле своего отца (страдай, как моя мать… мой брат…) наслаждается и упивается потрясением в широко распахнутых глазах. Зная, что его отец не понял… клинок пронзает сердце его отца, и он наслаждается тем, как тускнеют его глаза — смех рвется из его горла, пока он запоминает лицо отца… он смотрит на Мэн Яо (такого молодого и измученного — смотрящего на него, потрясенно распахнув глаза, но все еще сохраняющего достаточно самообладания, чтобы продолжать…) он смотрит на Не Минцзюэ (любовь всей его жизни — его якорь в мире, которому он больше не принадлежит — потрясенно смотрящего на него в ответ, и…) его губы шевелятся в признании, шанса произнести которое у него не было никогда, но ни звука не раздается, и он понимает… его время истекло… его края изорваны и превратились в лохмотья — он может видеть, как распадается на куски и растворяется в воздухе — он призрак, которого не должно здесь быть — он призрак, чье единственное желание исполнилось… ему двадцать шесть, и он умер от руки того, кого любит он призрак, но… он мертв, и у него ничего не осталось он исчез