Сила литературы

Хуа Чэн как знал. В своё время у него ушло много времени и усилий на то, чтобы научиться читать и писать. Правда, Се Лянь вряд ли в глубине души считал умением писать те жалкие упражнения, что представали его взору. Так или иначе, Хуа Чэн не слишком любил эту сторону жизни воспитанного молодого господина. Умел применять — в книгах было много полезного. Но трепета перед свитками и плотными страницами не испытывал. Библиотека в Доме Блаженства появилась только потому, что это могло понравиться Се Ляню. Тот наверняка скучал по мирному тихому времяпрепровождению в компании очередных выдуманных россказней. Кто бы знал, когда и как пригодится. Пожалуй, всё началось тёплым вечером, когда в игорном доме появился статный молодой мужчина, одетый в зелёное. Или нет, даже раньше... В тот день он немного запоздал в храм Водяных Каштанов. Договорились встретиться там, чтобы вместе отправиться к горячим источникам. Просто отдых, который они заслужили — Эмин предвкушал так громко, что хотелось то ли согласиться, то ли переплавить к гуям. Толкнув дверь, он услышал лязг оружия. Поспешил обежать храм: кто посмел?! Остановился. Это явно был тренировочный поединок. Хуа Чэн отступил в тень. Нечасто ему выпадало счастье полюбоваться Се Лянем с мечом в руках. Каждый раз как в первый: восхищаться отточенностью движений, стремительностью, горящим взглядом. Это был его бог войны... хоть беги за цветами, чтобы увенчать его. Конечно, он был медленнее, чем в обычной схватке. То и дело прерывался, чтобы поправить соперника, показать, как проделать то или иное движение. Его старательный, добросовестный принц, который желает добиться совершенства у своего ученика. Наверное, он был очень хорошим советником, наставником для юного Лань Цяньцю. Да и вообще — кто мог быть лучше Се Ляня? Хуа Чэн едва обратил внимание на соперника. Тот раскланялся, убрав меч в ножны, но почему-то не сгинул прочь. — А, Сань Лан! — обрадованно вскрикнул Се Лянь, махнул рукой. — Иди сюда. Познакомься, это Шэнь Цинцю. Мастер Шэнь, это Хуа Чэн. — Очень приятно, — тот раскрыл веер. Духовное оружие. Заклинатель? Что он тут делает? Хуа Чэн холодно кивнул. — Хотите задержаться и поесть с нами? — Нет, благодарю вас, — веер затрепетал в руке, — пожалуй, я должен вернуться. Хуа Чэн молча переждал вежливое прощание. Се Лянь слишком добр к тем, кто не заслуживает его внимания. «Гэгэ добрый! Хочу к гэгэ!» — немедленно отозвался на его мысли Эмин. Хуа Чэн прихлопнул рукоять. Се Лянь, который как раз успел расшаркаться со своим гостем, обернулся: — Сань Лан, ты опять его бьёшь. Эмин, потерпи немного, скоро мы пойдём к источникам, и там я тебя почищу, помою, будешь ещё более блестящий и красивый. «Мыться с гэгэ!» — Эмин радостно задрожал. Хуа Чэн на мгновение закатил глаза. Приобнял Се Ляня за плечи: — Ты готов? — Да, конечно. Я тебя ждал. — Простит ли гэгэ за опоздание? Если гэгэ недоволен этим недостойным, он может наказать, — Хуа Чэн не отказал себе в удовольствии коснуться губами виска и теперь любовался румянцем. Каждый раз как будто в первый. И завидуешь сам себе — можно тут же воплотить в жизнь всё, что придёт в голову, пошутить как угодно, прикоснуться! Хуа Чэн взял узелок с необходимыми для купания вещами, кинул кости и шагнул, держа Се Ляня за руку. Эти источники он присмотрел недавно. Почти безлюдная местность, вдали от человеческих поселений. Пришлось потрудиться, выстраивая защиту от нежити. Старого водного гуля, толстого и сонного, он выпустил в горную речушку — пусть растрясёт жир. До воссоединения с Се Лянем он бы, пожалуй, убил тварь, которая посмела занять такое уютное местечко. Доброта его высочества всегда озаряла и смягчала окружающих, жаль, не все ценили. Над тёмной водой поднимался лёгкий парок. Сумерки сгущались быстро, но привыкший к ночи взгляд легко различал очертания стройного тела. Ни капли лишнего жира — сильные руки, равно привыкшие к мечу и плугу. Подтянутый, жилистый. Красота не изнеженных изящных юношей, что за всю свою жизнь поднимали только веер или кисть, нет — лёгкость и стремительность хищника. Многие видели за благостной кроткой улыбкой и белыми одеждами хрупкость, беззащитность. Жестоко обманывались — и сочувствовать им Хуа Чэн не собирался. Се Лянь мог щелчком пальцев расправиться с кем угодно. Не делал этого только потому что слишком добр. Половину пустоголовых болванов, с которыми Се Лянь имел дело, он сам разогнал бы, а то и казнил. Но раз Се Лянь просит не вмешиваться, приходится подчиниться. — Как прошёл день, Сань Лан? Хуа Чэн не сразу понял вопрос. Длинные пальцы, заботливо и умело полирующие клинок сабли, приковали всё его внимание. Паршивец Эмин! Так и подставляется, словно наложница! — Ничего заслуживающего упоминания. Без гэгэ мои дни серы и скучны. — Сань Лан... — сабля тут же была отложена. Се Лянь вымыл руки, придвинулся ближе и обнял. Горячая вода окутывала их как одеяло. Тёмные волосы расплывались на поверхности чернильной лужей. — Откуда взялся заклинатель, с которым ты бился? — А, Шэнь Цинцю? Длинная история. Ему тоже посчастливилось идти одним путём с демоном, — Се Лянь погладил его по щеке, — но он ещё не принял свою жизнь такой, как она есть. Ему плохо. — И ты решил помочь? — Я не могу помочь человеку, подумав вместо него. Но могу отвлечь. Мы будем заниматься военным искусством. Хочу научить его пользоваться боевым кнутом. — Кнутом? Почему именно это оружие? — Самое непривычное. Чем больше будет занят упражнениями, тем меньше будет мучиться, правильно ли себя ощущает. — Гэгэ слишком добр ко всем, — пробормотал Хуа Чэн, касаясь лбом лба. Никто с ним не сравнится, с его отзывчивостью, серьёзностью, живостью ума, — ты собираешься часто уделять ему время? — Сань Лан, — тихий смех. Се Лянь водил кончиками пальцев по его лицу так ласково, так утешающе, что пламя ревности гасло, шипя, — это не помешает нам. А ещё ты можешь познакомиться с его возлюбленным, и тебе будет не так скучно во время наших уроков. — Кто его возлюбленный? — нехотя спросил Хуа Чэн. — Я ещё не виделся с ним. Но, думаю, кто-то достойный. Этот молодой заклинатель отзывался о нём хорошо, хоть и скупо. Хуа Чэн кивнул и тут же выбросил из головы незнакомого демона. Они наконец-то наедине, всё так хорошо, негоже тратить время впустую. Здесь, в источниках, не было никого, кроме них, и Се Лянь позволил бы ему что угодно, стоило лишь попросить. Но хотелось делать всё медленно, упиваясь самим процессом. Хуа Чэн поднял руку, развязывая ленту. Волосы соскользнули на лицо Се Ляня, тот запрокинул голову, отбрасывая их назад. — Можно? — Всё, что пожелает Сань Лан. Выше его сил! Хуа Чэн коснулся пальцами шеи под мягкими прядями, огладил плечо, склонился, приникая губами к шее. Царапнул спину, наслаждаясь прокатившейся дрожью. Невозможное искушение, кто бы вытерпел? — Сань Лан, — едва слышный выдох. Насколько жизнь прежде была жестока к Се Ляню, насколько окружающие были грубы, уродливы и ничтожны, если Се Лянь в итоге выбрал его! Хуа Чэн с трудом оторвался от ключицы, которую целовал и покусывал. — М-м? Что пожелает гэгэ? — Пойдём домой?

***

В следующий раз заклинатель пришёл, когда он послушно занимался каллиграфией. Сквозь большое окно залитый солнцем дворик был как на ладони. Се Лянь сметал палые листья, решительно отвергнув предложения помощи. Рядом крутился Эмин, лез под ноги, Се Лянь со смехом отодвигал его, вполголоса уговаривал погодить с объятиями. Хуа Чэн и сам был бы не против полезть под ноги, вот только обещание поупражняться не позволяло. Он со вздохом развернул лист, бросил ещё один взгляд на окутанную светом фигуру. Между каштанами показался давешний заклинатель в зелёном, и Эмин тут же заслонил собой Се Ляня, вращая глазом. Хоть на кто-то пригоден этот дурной кусок железа. — Эмин, это свои, разве ты не помнишь? — Се Лянь погладил рукоять. — У вас и оружие живое? — заинтересовался заклинатель, приветственно поклонился. — Это не моя сабля, Сань Лана, просто бедняге скучно, пока хозяин делает уроки. Но да, живое. — Уроки? — заклинатель разумно держался от Эмина подальше. — Да, я заставляю его заниматься каллиграфией, — Се Лянь посмотрел в сторону окна, чуть повысил голос, — и непременно зайду проверить, как успехи. Иногда его высочество так немилосерден. Хуа Чэн покосился на Эмина, который, видимо, заявился, чтобы ныть. «Гэгэ занят. Почему гэгэ занят? Хочу играть с гэгэ!» — Помолчи, — шикнул на него Хуа Чэн. Собрался с духом, вывел первый иероглиф, уныло вернул кисть на подставку. Ни в какое сравнение не идёт с идеальными очертаниями отрывка, который написал ему Се Лянь. — Надеюсь, больше никого живого тут нет? — продолжал заклинатель, разминая руку. — Живые котелки? Живые ступени у порога? — А ведь хорошая вещь — живой котелок, — мечтательно проронил Се Лянь, — он бы сам говорил, когда его с огня снимать. Но нет, больше ничего. Кажется, у него только что появилась мысль, что подарить на день рождения. Осталось лишь добыть, но добывать он умел всегда. Хуа Чэн воспрял духом и вывел ещё один иероглиф. — Я отрабатывал движения, которые вы подсказали в прошлый раз. — Это очень хорошо! Идёмте поглядим, как всё теперь у нас получится. А ведь этот разряженный заклинатель даже неспособен в полной мере оценить честь, которую ему оказывают! Его обучает небожитель, лучший из них всех, никто не достоин с ним заниматься! Хуа Чэн уныло обмакнул кисть в тушь. Он сам тоже не заслуживает доброты и терпения. Когда Се Лянь писал тот же самый отрывок, кисть птицей порхала по бумаге, и строки ложились ровно, как по ниточке. А он? Ну разве допустим столько возиться? Отвратительные иероглифы, и он сам тоже отвратительный. Когда-нибудь Се Лянь это поймёт... и будет очень плохо. «Гэгэ хороший. Гэгэ не бросит!» — Ещё твоих утешений мне тут не хватало, — Хуа Чэн сунул саблю в сундук, придавил крышку закопчённым котелком. Ужасный день. — Освоитесь, — во дворике Се Лянь угощал своего гостя водой, — может, желаете перекусить? — Спасибо, но после еды мне будет сложно заниматься. — Хорошо. Вот, возьмите этот кнут. Мы с вами разогревали руки и плечи, теперь можем попробовать. Это немного трудно после привычного вам меча, но при должном количестве тренировок всё будет получаться. Я поставлю камешки один на другой, а вы будете сбивать их кнутом, не обрушивая всю горку. Я покажу, как, а потом вы попробуете. Угу, ему он тоже показал. Но тут что пробуй, что не пробуй. Хуа Чэн решительно взялся за ненавистную каллиграфию, вырисовывая каждый иероглиф так, словно от этого зависела жизнь Се Ляня. Такая ерунда, а отнимает столько сил! Мельком брошенный в окно взгляд позволил заключить, что второй ученик тоже не рад своей участи: и хмурится, и зубами скрипит. Хуа Чэн хмыкнул, выпрямился. Следующая строка сразу пошла как-то легче. — Всё, достаточно, — донеслись со двора самые желанные в этот миг слова, — присядем помедитировать и вернуть духу безмятежность. — В этом вообще есть смысл? — заклинатель обмахивался веером так, словно собирался на нём улететь. — Конечно, есть, мастер Шэнь! Любые знания совершенствуют разум, любые навыки совершенствуют тело, познавая новое, познаёшь и себя, на шаг приближаешься к гармонии. Не переживайте так, вы всего-навсего в первый раз взялись за кнут. Но в будущем непременно привыкнете. Хуа Чэн покосился на мешанину чёрточек перед собой. Хмуро убрал тушечницу, подошёл к окну: — Вы уже закончили? Я подаю обед. — Сколько успел написать? — живо откликнулся Се Лянь. — Почти всё. Но надо делать перерывы, ты сам всегда это говоришь. Се Лянь тихо рассмеялся, но поднялся, отряхнул одежду: — Идёмте. Нехорошо, что мы вас ещё ничем не угостили. — Что вы, не смею утруждать, — заклинатель почтительно склонил голову, — и без того спасибо за науку. — Просто чай? — Благодарю вас, мне стоит вернуться во дворец. Когда вы можете назначить следующий урок? Не «когда вы можете», а «молю вас назначить». Хуа Чэн нехотя выпустил саблю, которая совсем разнюнилась в сундуке, поди, начнёт жаловаться. Принялся накрывать на стол. — Сань Лан, — его обвили руками, в спину вжалось тёплое. — Гэгэ, — он невольно улыбнулся. — Мой Сань Лан такой трудолюбивый. Ты сегодня писал намного лучше. Устал? Я сам всё сделаю. — Не надо. Для меня в радость позаботиться о гэгэ.

***

Дела требовали внимания, но, к счастью, не настолько срочного. Цинцю вернулся, и это было уж точно важнее любых дел. Едва слуги доложили, что господин изволит принимать ванну, Бинхэ отложил свитки и поспешил в купальню. Это помещение было его гордостью. Цинцю (никак не привыкнуть называть его Юань) явно страдал от мытья с черпаком над корытом. Бинхэ разыскал поблизости подходящие подземные источники, обустроил всё там роскошно — учитель, его супруг, его любовь заслуживал лучшего. Проделать магический ход между покоями и купальней было сложнее, но Бинхэ справился и с этим: не мог же Цинцю разгуливать неизвестно где распаренный, разомлевший после горячей воды и ароматных масел. Как же прекрасно, что Цинцю в итоге согласился жить с ним. Бинхэ порой сам не верил: что, правда? Выбрали его? Остались с ним? Цинцю далеко не сразу согласился переселиться вместе с ним в нижний мир, Бинхэ был готов воздвигнуть для него даже отдельный дворец, всё, что угодно. Только угодно не было. Цинцю тосковал настолько явно, что язык не поворачивался запретить ему тренировки с его новым приятелем. У Цинцю и так не было друзей. Не считать же другом шишу Шан Цинхуа. Цинцю морщился, растирал плечи. Выглядел недовольным, и Бинхэ поспешил на помощь. — Устал? Может быть, ну его, этот кнут? Ты и так — самый искусный воин, непобедимый, гроза демонов, зачем тебе ещё какие-то упражнения? Цинцю дёрнул плечом. Веера рядом не было, но Бинхэ всё равно убавил заботу. Сел на край купели, принялся разминать его мышцы сам. — Ты не хочешь поставить ему пару палочек благовоний? По крайней мере, помучил он тебя на совесть. — О... — Цинцю замолчал, придвинулся поближе, подставляясь под руки. Бинхэ внутренне возликовал. Всё-таки, прошло несколько лет. Его супруг теперь спокойнее принимает заботу. Иногда и сам заботится. — Он ведь не берёт с тебя плату за уроки. — Я как-то не подумал об этом. Мало опыта общения с небожителями. — Ты будешь продолжать туда ходить? — Бинхэ помог вылезти из воды, вытереться. Протянул одежду. — Не знаю, пока мне это кажется пустой тратой времени. Дурацкий кнут. Хотя, конечно, общая подготовка не помешает. — Скажи ему, что тебе и с веером хорошо, — Бинхэ с замиранием сердца обнял: тонкий шёлк облепил влажное тело. Сложно не сойти с ума, не преклонить колени прямо тут. — А если он тогда откажется заниматься? Бинхэ подхватил его на руки, не встретив сопротивления. Шагнул в опочивальню, бережно уложил на кровать. Дождался приглашающего взгляда, устроился рядом сам, сгрёб поближе полусонного Цинцю. — Тебе вообще нравится? — Нет, — поморщился тот. Зачем тогда тратит время? Бинхэ натянул одеяло на обоих, осторожно предположил: — Не нравится чувствовать себя учеником? — Отвык быть в положении младшего, смотреть снизу вверх... Извини, что-то я разнылся. Бинхэ уткнулся лицом во влажную макушку. Он до сих пор не мог поверить, что с ним разговаривают наравне. Хотелось то ли разрушить парочку городов, то ли самому рассыпаться множеством осколков, лежать, не дыша — слишком много чувств. Пусть они и были теперь законные супруги, равные во всём, но так долго, так сильно ждал и надеялся, едва не обезумел. Или всё же обезумел? — Ты быстро привыкаешь. А жаловаться — отчего бы не пожаловаться, если так устал. — Бросить всегда успею, — Цинцю зевнул, притёрся поближе. Пусть спит. Он устал. Наверняка не пожелает сейчас предаваться весенним утехам. Бинхэ медленно выдохнул, закрыл глаза. Надо как-нибудь пойти с ним.

***

Се Лянь держал на пальце серебряную бабочку и что-то шептал ей, улыбался светло. Хуа Чэн легко мог бы подслушать, но не стал. Пусть говорят между собой, если гэгэ так хочется. Впрочем, Се Лянь радостно поднял голову, едва Хуа Чэн перешагнул порог комнаты. Бережно усадил бабочку в изголовье, встал навстречу. Полы нижнего халата распахнулись, Хуа Чэн поспешил отвести взгляд: Се Лянь хотел ему что-то сказать, а тёмные соски на нежно-золотистой коже очень отвлекали. — Я нашёл у тебя в библиотеке очень редкую книгу. Линвэнь сказала, что все экземпляры утеряны. — М-м-м, — отозвался Хуа Чэн, пытаясь разобраться, к чему тот клонит. Се Лянь положил руки ему на плечи, привстал на цыпочки. Его щёки чуть порозовели, Хуа Чэн не отказал себе в удовольствии погладить скулу кончиками пальцев. Коснулся тёплых губ своими, обнял. — Я вижу, гэгэ соскучился по мне за этот долгий день. — Да. Правда, я был так занят, что он пролетел быстро. — Что ты хочешь сделать с этой книгой? — Переписать, — Се Лянь отступил на шаг, — а вдруг я нечаянно что-то сделаю с твоей библиотекой... Нехорошо, если книга пропадёт совсем. — Делай с моей библиотекой всё, что пожелаешь. Она такая же твоя, как и моя. — Пожалуй, мне ещё долго будет некогда вдумчиво читать, — с сожалением покачал головой Се Лянь. Потянул его к постели. Хуа Чэн послушно сел, сбросил обувь. Се Лянь завозился за спиной, расстёгивая ожерелье, помогая раздеться. — Как провёл день мой Сань Лан? — Мечтая поубивать всех этих безмозглых существ, в том числе, твоих подчинённых. Из-за них мы не можем наслаждаться чтением. — Сань Лан, — его обвили сильные руки. Се Лянь прижался к спине, поставил подбородок на плечо, — разве тебе нравится пребывать в праздности? — Кто говорил о праздности? — Хуа Чэн накрыл ладонью его пальцы — такие длинные и красивые, но в мозолях и шрамах. Вот уж кто всегда в трудах. — Ты читал бы мне вслух что-то поучительное. Этот недостойный верующий необразован, лишь такой терпеливый наставник как гэгэ мог бы справиться. — Сань Лан, — тихий вздох. За ухом коснулось упоительно тёплое. — Твой ученик больше не приходит? — Хуа Чэн обернулся, уронил его в подушки. Се Лянь улыбнулся, похлопал рядом с собой. — Приходит, но редко. У них тоже дела. Учиться хорошо в юности, когда свободен словно ветер, вот только разве мальчишкой поймёшь, как это важно. — Не у всех есть возможность, — Хуа Чэн с готовностью лёг, закрыл глаз. Се Лянь привлёк его к себе, отвёл волосы назад, коснулся лба. Лишь тонкий аромат благовоний напоминал, что он совсем недавно вернулся из Небесной Столицы. Предпочёл отдыхать здесь, а не в раззолоченных чертогах. — Сань Лан очень умный. Знает всё-всё, — голос невесомо касался кожи — словно крылья бабочек. Се Лянь ласково перебирал его волосы, и Хуа Чэн мог только счастливо жмуриться. Они прошли долгий путь, чтобы добраться до этого дня, до этой возможности лежать в объятиях друг друга: в тепле и неге. Распахнутые одежды так и манили. Хуа Чэн погладил живот, вызвав громкий вздох. Скользнул дальше, слегка царапнул спину. Приподнялся на локте, поцеловал медленно, словно пробуя. Нежный румянец заливал уже не только щёки, но и шею Се Ляня, и Хуа Чэн поспешил углубить поцелуй, стиснул в объятиях. Кто те бездарные бараны, которые могут не любить его, не преклоняться перед ним, готовым отдать всё, готовым лишиться чего угодно... Се Лянь ахнул, притираясь к нему: тонкий шёлк штанов разделял их дразнящей паутинкой, не скрывая налившегося кровью члена: Хуа Чэн не мог смотреть и не мог не смотреть. — Сань Лан! — сдавленно выдохнул Се Лянь в его висок. — Что, гэгэ? — Хуа Чэн провёл носом по ключице, прикусил плечо, вжался между его бёдрами своим. — Ох... по... имени... назови... по... пожалуйста. Внутри немедленно запылало, затрепетало. Хуа Чэн сглотнул обжигающий воздух, ткнулся лбом в грудь на мгновение: — Ваше высочество когда-нибудь станет причиной моей гибели... Се Лянь. А-Лянь, — голос дрогнул, потому что рёбра едва не треснули от объятий. — Сань Лан, — взгляд Се Ляня был совсем затуманен, — пожалуйста... Кажется, было не время дразнить. Хуа Чэн сорвал с него штаны, уложил на живот, огладил ягодицы. Склонился над ними, медленно ведя языком. Се Лянь коротко вскрикнул, плотная ткань одеяла затрещала под его пальцами. Ночь обещала быть прекрасной.

***

Одетого в зелёное заклинателя он заметил далеко не сразу. Сквозь алые занавески было видно посетителей игорного дома, но когда рядом сидит гэгэ, зачем смотреть на всякий сброд. Не так уж часто получалось уговорить Се Ляня прийти с ним сюда: он слишком добр, всё время занят тем, что помогает кому-то. Что ж, тем драгоценнее возможность обнимать его почти что на виду у всех. Предвкушать, как будешь раздевать его совсем скоро, покрывая поцелуями каждый цунь тела, щедро умащивать ароматным маслом, заставлять трепетать, дышать сорванно, делить дыхание на пике наслаждения... — Сань Лан, — Се Лянь слегка сжал его пальцы, — я пойду посмотреть, что он тут делает. Хуа Чэн разочарованно выдохнул, бросил взгляд в зал. Прислужницы вились вокруг Шэнь Цинцю, и вид у того был несколько ошеломлённый. — Гэгэ слишком добр. Се Лянь тихо рассмеялся, наградил лёгким поцелуем. — Я недолго. Встретимся дома? Обещаю уделить тебе полное внимание. — Полнейшее, — Хуа Чэн потёрся щекой о его ладонь. — Конечно. Что ж, если такова воля Се Ляня, кто он, чтобы перечить. Хуа Чэн нехотя отпустил его. Сел поудобнее. Прислужницы вспорхнули, принесли Се Ляню подушки для сидения и благоразумно исчезли.

***

Шэнь Цинцю был одновременно зол, печален и смущён. Всё это заставляло его смотреть вызывающе. Бедняга. Столько значения придаёт тому, какое впечатление производит. Се Лянь кивнул прислужнице, гостеприимно улыбнулся, наливая чай обоим. — Рад видеть вас тут. Обычно вы не склонны оставаться для развлечений. — Простите, если я был невежлив. Я спешил, — пробормотал Шэнь Цинцю, отодвигая ополовиненный кувшин вина. — Ничего-ничего, я понимаю. Вы заняты, у вас много дел. Большая ответственность — помогать Ло Бинхэ. — Боюсь, я плохо справляюсь с этой ответственностью, — вздохнул Шэнь Цинцю, глядя в чашку. Почему он идёт за утешением не к Ло Бинхэ? Се Лянь участливо склонил голову на бок: — Что-то случилось? — Ничего, что стоило бы вашего внимания... Простите. Я вам многим обязан, как минимум, искренностью... — Шэнь Цинцю поклонился. — У меня просто снова кризис самооценки. И гадания, сколько ещё выдержит терпение моего супруга. — Хотите перейти в более тихое место? Может, я даже смогу что-то посоветовать, — Се Лянь поднялся, ободряюще улыбнулся, — идёмте. В саду нас никто не потревожит. Шэнь Цинцю слегка пошатнулся, вставая, опёрся на его руку и тут же отступил: — Простите. Видимо, мне действительно достаточно вина на сегодня. — Подышите свежим воздухом, — Се Лянь увлёк его за собой. Бабочки закружились рядом, едва они покинули игорный дом через заднюю дверь и медленно пошли к увитой цветами беседке. Шэнь Цинцю трепетал веером: явно решался поделиться. Что ж. Торопить в таком тонком деле не следовало. — Я только и делаю, что врываюсь к нему в истерике, — наконец, заговорил Шэнь Цинцю, — не знаю, в курсе ли вы наших отношений, но он явно ждёт от меня не этого. Ему приходится меня успокаивать. — В истерике? Значит, что-то всё же произошло, раз вы утратили душевное равновесие? — Нет, просто мои собственные ошибки... я должен разбираться с ними сам. Если я не буду делать сам, то превращусь в капризную нарядную куклу. Бесполезную. И быстро надоем Бинхэ. — Вы так не любите себя. Шэнь Цинцю остановился, уронил взгляд: — Я слишком изменился. Я был совсем не таким, когда Бинхэ влюбился в меня. Рано или поздно, он поймёт... — И прогонит вас? — Нет. Разочаруется. Не знаю, что хуже. — Может, да. Может, и нет. Ло Бинхэ — любящий и заботливый. Он хочет делать счастливым вас. Вы хотите делать счастливым его. Но вы всё-таки две отдельных личности. Хорошо, когда хорошо друг с другом. Но ещё лучше, когда может быть и хорошо с самим собой. Мне так кажется, — Се Лянь погладил Жое на запястье. — Это значит, что я всё-таки должен справляться сам? — Нет. Это значит, что вы сомневаетесь не в нём, а в себе. Вы, впрочем, и так это знаете. Хотел бы я уметь врачевать души... Нет ничего плохого, если вы не справляетесь и попросили помощи. Обычно вокруг достаточно много согласных помочь, даже если до этого вести себя замкнуто и отстраненно. Это удивительное чувство — полагался только на себя, полагался. Падал, потому что ноша слишком тяжела для одного. А потом вдруг оказывается, что можно было разделить её. Чуточку передохнуть, пока кто-то другой подержит. И с новыми силами нести её дальше. Бабочка села на плечо, пощекотала крыльями щёку. Се Лянь украдкой погрозил ей пальцем. — Мне стыдно, потому что это всё мелочи, они не стоят такой реакции, я сам себе всё придумал, — снова вздохнул Шэнь Цинцю. — Если вас тревожит — значит, не мелочи. В таких вещах единственная мера — сам человек. В тот самый момент, когда захлёстывает мощным «не могу так» — это не мелочь. — Спасибо, — Шэнь Цинцю поднял голову, усмехнувшись, — но предполагалось, что это я утешаю и успокаиваю Бинхэ, своего мальчика, а не он меня. — Разве вы отказываете ему в утешении, когда ему требуется? — Мне кажется, что он почувствует, что роли поменялись местами, и перестанет приходить за ним. Вы ведь не пойдёте за утешением к младшему, к ребенку? К содержанке? — Я? — улыбнулся Се Лянь. — Я приходил за утешением к Жое. Но мы не обо мне, а о вас. Вы говорите: «роль». Это важно для вас — укладываться в рамки какой-то роли? — Да, но... наверное, это неправильно?.. Се Лянь пропустил его в беседку, сел на перила, поболтал ногами. — Самое прекрасное, мастер Шэнь, что «неправильно» — нет. Всё правильно до тех пор, пока подходит. Если вам удобно придерживаться роли — их ведь может быть несколько. Танцовщица может за один танец побыть луной, лисицей, деревом на ветру. А Ло Бинхэ знает, что вам удобно играть роли? — Я не знаю... я ещё об этом не думал... Сколько времени они живут вместе? Иногда и сотни лет не хватает, чтобы узнать друг друга, но это не причина не узнавать. Оба привыкли показывать друг другу лучшую сторону? — Вы ещё так мало знакомы. У вас ещё столько впереди, столько возможностей открыть друг друга, узнать получше. А узнавая друг друга, лучше узнавать и себя. Хм.. только мне кажется, что вы как раз этого не очень хотите. Думаете, что чем лучше он вас узнает, тем больше проберется к тому «вам», который сидит за всеми этими ролями. И опасаетесь, что именно этот Цинцю без масок его разочарует, а вовсе не какая-то из ролей. — Конечно, я этого боюсь, — натянуто улыбнулся Шэнь Цинцю, — ведь я... обычный. Никаких тонких манер, никакого заботливого учителя, никакого грозы демонов. В глубине души просто обычный человек. Разве это может быть интересно Ло Бинхэ? Вокруг него миллионы ярких лиц, он даже не удостоит меня взглядом... Се Лянь молча протянул платок, уж слишком заблестели ресницы в тёплом свете фонариков. Кому жалуется Ло Бинхэ? Бедные дети, недостаточно доверяют себе и друг другу. — Разве я похож на кого-то особенного? Вы просто знаете, кто я. А так, со стороны — монах, который живёт сбором мусора и подношениями верующих. — Это со стороны. Со стороны всегда неправда, — упрямо проронил Шэнь Цинцю, — но вы прекрасны внутри, а я — только снаружи. — Но каждая из ваших ролей — тоже вы. — Без своих масок я — никто. — Неужели у вас, именно вас нет вообще никаких достоинств, никаких пристрастий, ничего? Шэнь Цинцю глубоко вдохнул: — Я вообще не из этого мира. Час от часу не легче. Как же он здесь очутился? Се Лянь вытащил из волос заколку-бабочку, поцеловал и отпустил лететь. Пусть постережет, чтобы никто не подошёл. Нельзя спугнуть Шэнь Цинцю, когда речь идёт о таких важных вещах. — Из другого мира? — Да. Настоящий Шэнь Цинцю умер здесь. А я — там, у себя. И каким-то образом оказался в его теле. Ну, я не в обиде, сами понимаете. В общем... Там, у себя я был самым обычным человеком, ничем не выделяющимся. Ну вот одним из крестьян, можно сказать.. А тут... Я чувствую себя чужим. Обманщиком. И поэтому всех отталкиваю… и злюсь на них же, что мне одиноко. — Мне кажется, теперь я понимаю лучше... Но послушайте. Вы бы не могли всё это изображать, если бы не умели и правда быть таким. Если я не умею готовить, я могу хоть в лепешку разбиться, притворяясь — ничего сносного всё равно не выйдет. А вы вполне успешно производите впечатление очень утонченного образованного молодого господина, наставника и грозы демонов. В вас это всё есть. Значит, это всё можно развить. Присвоить. — Просто я читал много книг... Отлично, это уже великолепная дорога из душевной трясины. Се Лянь довольно улыбнулся: — Чтение — это прекрасно! Оно очень обогащает! Тем лучше, вам надо просто решить, кем вы хотите быть. Каким вы хотите быть. Выбрать. И потом развиваться в выбранном направлении. У вас есть начитанность. Она значит многое. Включает в себя усидчивость, умение воспринимать сведения, учиться. Очень благоприятная почва для самосовершенствования! — Почему-то все здесь так восторженно относятся к книгам.. Бинхэ тоже. У нас это было обычное дело... — Потому что это ценная вещь. Бумагу надо сделать. Потом посадить переписчика — хорошего, иначе из-за одной помарки придётся выбрасывать и переписывать всю книгу. Это плод больших трудов. — Но от читателя-то требуется просто прочитать, — Шэнь Цинцю тоже невольно улыбнулся. — Всякие изысканные блюда тоже можно «просто съесть». Но лучше не набивать брюхо бездумно, а насладиться вкусом и ароматом. Так же и с книгами, я считаю. Ты не просто читаешь слова. Автор ведет тебя за своей мыслью, ты на время чтения книги словно залезаешь в его голову. Он мог уже давно умереть, а его слова — вот они. Даже всякие книги о весенних утехах, — Се Лянь неловко хмыкнул, — кто-то считает их низкой литературой. А я считаю, что низкой литературы нет. Люди, читая их, испытывают определенные чувства. Просто от черточек на бумаге, да. — Вы правы. Конечно, — теперь Шэнь Цинцю явно загорелся, требовалось развить успех. — У вас разве никогда такого не было, что читаешь книгу, и вдруг в голове картины? Люди двигаются, говорят разными голосами? — Конечно! А ещё так жалко переворачивать последнюю страницу, потому что словно расстаешься с друзьями, — подхватил Шэнь Цинцю. — Да! И потом лежишь и думаешь, а как бы могли разворачиваться события после? Жизнь героев ведь не заканчивается с последней страницей. Ну, если они там в этой книге не умерли. — И что можно было бы сделать иначе. — И представлять, какой конец у книги был бы тогда, — Се Лянь спрыгнул с перил. Кажется, он попал в цель. — Я вижу, вы много читали... но у вас наверняка другие книги. Не те, что у нас. — У Сань Лана богатая библиотека. Я думаю, он будет не против, если я возьму что-нибудь для вас. Кстати, а как мне вас называть? — Шэнь Юань, — гость, уже забывший о печалях, поднялся вслед за ним. — Идёмте. Выберете себе книгу. — Благодарю вас! Но... это ведь не та маска. Се Лянь обернулся с улыбкой: — Мы сейчас ведь договорились развивать Шэнь Юаня, а не маски. Вы никогда не думали о том, чтобы записать для нас истории из своего мира? Если вам не позволяет совесть ставить свое имя как автора этих историй, можно под псевдонимом или вообще без имени. Но сами-то истории наверняка будут нам очень интересны. В зрачках гостя плескались тысячи историй, расталкивая друг друга. Се Лянь взял его под руку, слегка потянул. — Но я не помню их дословно. Только сюжет… — неуверенно протянул Шэнь Юань. — Суть никуда не денется. Мы никогда не читали истории вашего мира. Я попрошу Линвэнь вас благословить, хотите? — Я не смею... — Шэнь Юань запнулся. — Спасибо, вы так добры ко мне. — Просто пишите и приносите почитать, — Се Лянь похлопал его по плечу, пропуская в библиотеку.

***

— Твой ученик зачастил к тебе без оружия, с одними лишь книгами. Се Лянь поднялся на локте, смахнул с лица растрепавшиеся пряди, кивнул. Хуа Чэн не отказал себе в удовольствии полюбоваться им прежде чем уточнить: — И я боюсь представить, что вы делали, если сегодня его одежда осталась здесь. — Сань Лан, — смешок, — это забавная история вообще. Я учил его превращаться в кота. — Что? — В кота, — Се Лянь сел поудобнее, подтянул колени к подбородку, — так получилось, что он видел меня хорьком. Слово за слово, я предложил помочь ему научиться тоже превращаться. — Гэгэ слишком добр... — Мой Сань Лан дарит мне столько тепла, что я вынужден делиться с окружающими, иначе лопну от счастья, — Се Лянь опустил ладонь на его макушку, и Хуа Чэн зажмурился, наслаждаясь нежными прикосновениями. Будто он до этого не одаривал теплом своей души всех, достойных и недостойных. Надо признать, это приносило интересные плоды. Взять хотя бы добрую дюжину книг, которые успел написать этот заклинатель — и принести на оценку. Се Лянь читал вечерами вслух. Конечно, голосом Се Ляня даже сборник правил какого-нибудь горного монастыря казался бы сладкой песнью. Но истории действительно были захватывающие. — Так вот, — продолжил Се Лянь, ласково перебирая его волосы, — как только я увидел, что Шэнь Юань вновь становится слишком серьёзен, сразу пригласил его в лес. И там мы побегали и подрались на славу. Его когти против моих зубов. — Кто победил? — Считай это тренировочным поединком. Но, конечно, белоснежная шубка кота... утратила свою белоснежность. А лезть в холодный ручей он не захотел. Поэтому я пустил его в купальню и дал запасную одежду. — Ты открыл ему даже больше, чем целый мир. — Он сам открыл. Прилежный ученик, талантливый писатель. Но мой Сань Лан, конечно, самый лучший, — Се Лянь лукаво улыбнулся и вновь улёгся рядом. Хуа Чэн так и знал, что в книгах есть какая-то магия.