Тысяча и одна мечта

      Кушина дёргает себя за длинную алую прядь, стоя перед зеркалом, хмурится, поджимает губы и опять берётся за дешёвую широкую расчёску, справляется с колтунами после сна. На зеркале блестят трещины да мелкие царапинки, сколы: она роняла его с завидной периодичностью, затем поднимала, осматривала со всех сторон, вздыхала и возвращала на место — на узкий столик в крошечном, почти кукольном, домике, где от одиночества становилось тошно. Кушина раздражённо и нетерпеливо чешет непослушные волосы, время от времени шипит, точно кошка, и только потом, кое-как управившись, представляет, как с трепетом надевает на лоб протектор, сталь которого смеялась бы от касаний солнца. Кушина горделиво вздёргивает подбородок и уже представляет, как на ней будет смотреться бело-красная форма хокаге; птицы за окном тренькают, кто-то распевает серенады на большой улице клана Узумаки — и только после этого Кушина, оторвавшись от отражения, приподнимает нижний край футболки — на животе у неё привычным узором лежит печать, которая сдерживает ужасного демона-лиса с девятью хвостами. Она грустно усмехается, проводя пальцем по чёрным линиям — и кажется, даже обжигается, слышит надменный смех где-то в сознании. Затем всё затихает, как после страшной бури, только щёлкает таймер на квадратной кухоньке, а потом кто-то стучит в дверь — не очень настойчиво, но достаточно ощутимо. Кушина закатывает глаза, вздыхает и, уменьшив огонь на плите, где варится куриный бульон, приближается к двери. — Кто? — она щурится, прислушивается к чакре — но в который раз жалеет о том, что никогда не могла похвастаться способностями сенсора, поэтому по-старинке двигает табурет к двери, встаёт на него и заглядывает в глазок. Видит копну золотистых волос и с раздражением морщит нос, — тебе-то что от меня надо, даттебане? Занятий нет. — Ты пропустила почти неделю, — голос звучит странно тихо, но тепло, — я принесла тетради с конспектами, мы могли бы вместе позаниматься, чтобы ты не отстала от остальных, — Манами чешет затылок свободной рукой, за спиной у неё действительно висит рюкзак, — что скажешь? Я могу войти? — Уходи, — Кушина показательно щёлкает цепочкой, — тебе здесь не рады. — Но... — Манами смотрит прямо в глазок, неловко улыбается, — да, конечно, прости. — Другое дело, — Кушина прокашливается и отстраняется от двери лишь тогда, когда слышит удаляющиеся шаги, — и чего она ко мне привязалась, всё ходит вокруг да около, ещё и улыбается, лицемерка. Да не нужна мне её помощь, сама со всем разберусь! — она бежит на кухню, вспомнив про бульон, возится с ним ещё несколько минут, солит, перчит, помешивает и наливает в чашку, чтобы тот остыл, продолжая недовольно бормотать: — Ей точно от меня что-то нужно, не станет никто мне просто так носить конспекты.       Кушина сидит за столом, одна. На кухне ярко, на кухне тепло, свет щекочет лицо, словно золотистый пух, а она представляет, как бы эти лучи лежали на тёмных бордовых волосах отца, как бы они задерживались в серых глазах матери, зажигались бы в них фонариками желаний, блестели бы и напоминали о ноябрьском небе, как раз перед снегопадом; от отца пахло бы шиповником и лавандой, от матери — пекарней, жжённым сахаром, они бы сидели здесь вместе, возможно, смеялись бы... Кушина прикрывает глаза на мгновение, старательно восстанавливая картинку в памяти; каждый раз всё ускользает от неё, просачивается между тонкими пальцами, точно талая вода, это раздражает, она ругает себя, что не может снова взглянуть в родные лица.       Смерть — всё-таки предательство, режущее грудь и пережёвывающее сердце своими тупыми стёртыми клыками. «Они не могли умереть. Не могли. Не могли», — Кушина повторяла это перед сном несколько лет подряд, пока не стала забывать, как звучали голоса родителей. Время не лечит, время заставляет прошлое грубеть, как древесную кору, а затем шлифует его, вырезает всё, до чего больше нельзя дотронуться, что нельзя больше увидеть или услышать. Кушина ненавидит это в себе гораздо сильнее, чем алые волосы, из-за которых её в Академии одаривают кличками. Она вздыхает, опускает лицо на руки, сложенные на столе, сидит так несколько долгих минут, потом вытаскивает из кармана пару сложенных пополам рё, бросив взгляд на последнюю булочку не первой свежести, соевый соус, солонку, сахарницу, пару конфет, которые появляются в её доме лишь по праздникам; выбирая их по красочным обёрткам, она представляет, каковы они могут быть на вкус: карамель, шоколад, ириски, зелёный чай, тропические фрукты, названия которых ей ещё предстоит выучить... В её животе заурчало. Кушина игнорирует это, прикладывая ладонь ко лбу — температуры нет уже третий день — и слабо улыбается: «Вот и хорошо». Только после этого она притрагивается к остывшему бульону, складывая перед этим ладони вместе, съедает его быстро, отмечая, что в этот раз вышло не так паршиво, как в прошлый. — Трёх рё мне хватит на пару яблок, — откинувшись на спинку стула, рассуждает она вслух и разглядывает голые стены её дома в деревне Скрытого Листа, такого... другого, — хотя, может, мне следовало бы сохранить их на чёрный день... яблок я точно смогу нарвать где-нибудь в саду... — она ударяет кулаком о ладонь, закидывает сумку из мешковины за спину и покидает угрюмые бежевые комнаты, маленькие окна, запах плесени, которая развелась между рамами. — решено! К тому же та милая старушка могла бы сделать скидку, точно, даттебане!       Кушина летит по улице, следя внимательно за дорогой, голова почти не кружится, в кармане лежат сложенные рё: она хранит их, как драконы в сказках хранят золото; лишний раз не растрачивается, только подшивает иногда стёртую местами одежду, аккуратно, так, чтобы никто не начал её называть ещё нищенкой или голодранкой. На рынке гудят люди, из разных кланов, с разным достатком, дети — с родителями, взрослые — парами, улицы патрулируют люди клана Учиха — один из них, заметив её, активировал на секунду шаринган, будто для того, чтобы напугать, но Кушина — не какая-то мямля, она не относится к робкому десятку, так она повторяет про себя, потирая сбитые костяшки пальцев (за пару дней они успели хорошо зажить). К её спине липнут взгляды. Не добрые взгляды, такие взгляды, от которых хочется скрыться во тьме и больше никогда из неё не выбираться. Демон-лис, должно быть, насмешливо скалится внутри, великодушно разделяя с Кушиной свою способность ощущать чужие эмоции — и это давит. Одно дело, когда надумываешь, что могут чувствовать окружающие, а совсем другое — когда ты это знаешь наверняка. «Девчонка-джинчурики, — повторяют из каждого угла в один голос, — почему её не держат под стражей? Вдруг она сбежит или того хуже — девятихвостый вырвется?»       Ученики Академии в это воскресенье свободно разгуливают по улицам, рисуют на песке либо соревнуются, кто лучше может метнуть кунай, а кто — собьёт сюрикеном яблоко с чужой головы... Солнце слепит иногда глаза, туч или облаков на сизом небе нет, всюду пахнет едой — вкусной едой, которую хочется попробовать, но деньги... Кушина усмехается — зато, в отличие от остальных, она точно станет Хокаге, превзойдёт каждого из предыдущих, и ей плевать, что её родина — это далёкая деревня Скрытых Водоворотов, даже чужак может принести пользу месту, которое стало его домом. — Здравствуйте! — Кушина останавливается возле старушки, которая переставляет стаканчики с лимонадом, проверяет цены, иногда заглядывает в свою тетрадку, делает пометки карандашом, на её прилавке — овощи и фрукты, — я... я видела, вы продаёте груши и всякие, — она запинается, но продолжает тараторить, — специи для готовки, я бы купила у вас куркумы и немного сушёного чеснока, они мне как раз нужны, даттебане! — а сама ругает себя: «Ты же хотела яблоки взять, дурочка», — а сколько будут стоить груши? — Прости, девочка, — старушка улыбается, у неё почти не осталось своих зубов, — но не могла бы ты... выбрать другую лавку? — она кивает куда-то в сторону, — у меня и так клиентов немного, а если я обслужу тебя... — старушка не договаривает, потому что Кушина смотрит на неё стеклянными глазами, затем утирает нос и вытягивает рё. — У меня есть деньги, — Кушина показывает купюры, — вам точно хуже не будет от них. — Нет, девочка, так не пойдёт, — старушка машет рукой, — тебя вся деревня знает. — И что? — Кушина начинает злиться, — какая кому разница, куплю я у вас чеснок или нет, это вообще никого никак не касается, репутацию вы не запятнаете, просто дайте мне груши и специи! — она даже повышает голос, так что некоторые зеваки оборачиваются, а знакомые лица учеников Академии корчатся в насмешливых ухмылках. — Поищи кого-то другого, — старушка складывает руки, — я отказываюсь тебя обслуживать. Может, кто-то другой решит иначе, поспрашивай. — А если заплачу я, это что-то поменяет?       Кушина замирает, затем, поигрывая желваками, оборачивается: позади неё, в синей футболке с изображением жёлтой молнии на груди, стоит Манами: её каре золотится на солнце, синие глаза блестят, а на губах цветёт дипломатичная улыбка. У неё нет ничего из украшений — хотя все знают, что она принадлежит далеко не бедной семье, — у неё даже нет серьги или кольца. Руки она не прячет в карманах, спину держит ровно, но немного смущённо уводит глаза в сторону, когда они с Кушиной встречаются взглядами. Все запахи смешиваются на рынке, покупатели шуршат пакетами, кто-то спорит, кто-то отсчитывает деньги, скрипит карандашом, звенит монетами, мясники рубят секачами кости, но среди этого, среди какофонии оживлённого рукава Конохи, Кушина отчётливо различает сильный малиновый аромат, который всегда приходит следом за Манами, куда бы та ни направилась. От сладости сводит зубы. — Никогда не имела ничего против семьи Намикадзе, — старушка быстро переобувается, улыбается ещё более приветливо, чуть ли не светится своим радушием, хочет расположить к себе, и Кушина морщится от этого, будто её только что ударили в солнечное сплетение. — Ты хочешь купить всё именно здесь? — понижая голос, спрашивает Манами, заглядывает в лицо Кушины, затем опять делает вид, что смотрит куда угодно, но только не на алые волосы, заколотые в низкий хвост, — мы могли бы... — Прекрати, — осекает её Кушина и проходит мимо, со злостью скомкав свои сбережения и сунув их обратно в карман, — не нужна мне твоя помощь, и перестань за мной следить и улыбаться так, будто всё в порядке, даттебане! Что тебе на самом деле от меня нужно?! — Ничего, — Манами пожимает плечами, поспевает за Кушиной с лёгкостью, даже когда та сворачивает в малонаселённый квартал Узумаки, — я всего-то хотела поговорить, а в Академии до тебя обычно не добраться. — «Ничего», — Кушина усмехается, — не иди за мной, ясно? Я сама со всем справлюсь. — Я в этом не сомневаюсь, ты... — она замолкает, а Кушина будто слышит продолжение, сказанное одними губами: «...сильная». Или она хочет это услышать? — Теорию, которую нам дали на этой неделе, скажем, не так проста, как прошлый материал, мне самой нужно было время, чтобы с ней разобраться, — она всё-таки улыбается, опять, — я помогу. — Манами, — горячно вскидывается Кушина, — сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты перестала сегодня за мной тащиться? Я что, мёдом намазана, даттебане?! — она останавливается, ей хочется, чтобы эта холёная девчонка из положительной семьи фамильных торговцев просто отстала от неё — на день, два или даже навсегда.       Ей не нравятся лицемеры. А в том, что Манами является таковой, у неё нет сомнений, хоть и не чувствует ни капли негатива с её стороны — только улыбки и блеск в синих глазах. — Прости, я просто не знала, как к тебе подойти, — Манами чешет затылок, зажато. — Не подходить вовсе разве не вариант? — Кушина вскакивает на ближайшие ступени. — Если тебе так удобно, — Манами звучит тише, — я тоже хочу стать Хокаге, ты же знаешь. — Знаю, — Кушина кивает, затягивая хвост потуже, — но я займу это место первее.       Молчание. Когда Кушина оборачивается — никого уже нет. Она фыркает и, проскользнув через разные кварталы, взбирается на скалу Хокаге, садится на нагретый камень, трёт щёки до красноты и всё смотрит на тёмный дымчатый горизонт: где-то там прячется за лесом море и горы, холмы, гудят волны, шипит пена, качаются на воде кораблики и приятно пахнет солью; ей хочется попасть в родную деревню когда-нибудь хоть ещё один разок, чтобы оставить угощения и цветы на родительских могилках, а потом — несомненно — вернуться обратно, выполнять важную работу, защищать мир в Конохе и не слышать за своей спиной сплетни о том, что в ней заточён демон-лис, что ей нельзя доверять и что, вообще-то, она тоже монстр с алыми волосами.       Кушина утыкается носом в притянутые к груди коленки и знает, как невыплаканные слёзы душат её изнутри. Она не позволяет себе реветь только потому, что всё против неё, она не собирается сдаваться, потому что она... она... она всхлипывает. Потому что она не слабая, не трусливая, не хрупкая. Кушина от раздражения бьёт камень кулаком, затем ещё и ещё, пока не чувствует, как костяшки пальцев снова теплеют от свежей крови и как глаза режет, будто в них попал песок. Она рассматривает стёртую кожу и тёмные капли, скатывающиеся по пальцам к запястью, стирает их о свои тёмные шорты и поднимает взгляд на небо, где кружатся ястребы.       К вечеру Кушина возвращается домой, по тёмным улицам умирающего квартала, мельком вспоминая старушку и её слова, и замирает возле своего порога. Рядом с дверью лежит уже знакомый ей рюкзак, к его крышке прикреплена записка: «Прости, я никак не могла забыть о том, что случилось на рынке, я бы хотела извиниться за то, что окружающие причиняют тебе боль. Конспекты внутри, я отметила все важные моменты красным карандашом. Пожалуйста, не выбрасывай ничего только потому, что это оставила для тебя я. Манами». В рюкзаке Кушина находит всё, что она хотела купить на рынке: специи и груши.