Тысяча и одна мечта

      Кушина всё ходит кругом маленькой цирюльни. Там большие открытые окна, в них видно, как мастер, молодой светло-рыжий парень, орудует ножницами, весело разговаривает с посетителями; особенно аккуратно он работает с женскими волосами, шутит, лезвия игриво мигают в лучах послеобеденного солнца, когда занятия в Академии подходят к концу. Она смотрит на цены, висящие на высокой тёмной двери, пересчитывает в уме свои сбережения, с разочарованием выдыхая. Чтобы постричь волосы здесь, ей нужно заработать больше денег... или... она вдруг бросает быстрый взгляд на маленькое объявление, которое появилось здесь совсем недавно: его даже не тронул позавчерашний дождь. Свежая бумага, не расплывшиеся ещё чернила, явно актуальное.

«Куплю волосы, дорого, приходить по адресу...»

      Кушина срывает листовку, пихает её себе в карман подвёрнутых светло-зелёных штанов и устремляется вперёд, по тёмным закоулкам, маневрируя между бельевыми верёвками и дворами, пробегаясь по дорожке от колодца к колодцу. Путь ведёт её прямиком к большому дому, в два этажа, со светлыми стенами и широкими окнами. На правом крыле здания покачивается вывеска «антиквариат», а на левом — «парики». Двери здесь высокие, район разросшийся, цветут редкие сакуры, разбросанные по нему когда-то шаловливым ветром, пахнет горьким шоколадом. Кушина невольно облизывает губы и влетает без стука в лавочку с париками, где на витрине стоят гипсовые головы, а на них — всяческие парики, разных цветов, длины, качества. Она оглядывается, наматывая алую прядь на палец. — Что-то надо? — с прищуром спрашивает женщина, волосы у неё светлые, как стебли созревшего льна на диком поле, а глаза знакомые — синие. — Работники мне не требуются, особенно такие. Узумаки, как оказалось, ненадёжные... были у нас случаи. — Я хочу продать волосы, — говорит Кушина уверенно, — сколько это будет стоить? — Хм, — женщина придвигает к себе какой-то журнал, перелистывает страницы, послюнив указательный палец, так проходят несколько мучительных минут. — Такие волосы, возможно, нам бы пригодились... но алые? Не думаю, что кто-то захочет обладать такими. — Но они хорошие, даттебане! — восклицает Кушина. — Я их каждый день расчёсываю, мою, подстригаю посечённые концы, они длинные. Я соглашусь на любую разумную цену. Она едва не добавляет: «Мне нужны деньги» — но помалкивает, не хочет казаться жалкой. — Хочешь продать их за бесценок? — фальшиво улыбается женщина, закрыв глянцевый новый журнал. В кассе у неё наверняка много купюр, покупателей достаточно, по-другому никак не объяснить её пухлые румяные щёки и второй подбородок. — Что? — Кушина застывает, — почему за бесценок? — Они алые, — повторяет с нажимом та, убирая прядь со лба. — Да хоть фиолетовые! — Кушина разочарованно выдыхает. — Вы же видите, что они хорошие, они блестят на солнце, мягкие. Любая лысеющая старуха будет рада даже клочку таких волос, даттебане! — она едва не топает ногой, не уводя взгляда с породистого плавного лица хозяйки лавки. — Если надо, я сама их состригу и отдам нуждающимся. — Но тебе ведь нужны деньги, — продолжает хозяйка, взявшись за счёты, — к тому же вряд ли кто-то захочет брать твои волосы даже бесплатно: каждому в деревне известна твоя история, Узумаки Кушина, слава всегда идёт впереди нас, — она начинает щёлкать фигурками, — я могу дать за них пять рё. Не больше. — Это грабёж! — Кушина скрестила руки на груди. — Лучшая сделка в твоём случае, — пожимают плечами ей в ответ, — соглашайся.       Кушина кипит внутри, она хочет вылететь прочь из магазина париков, попутно разбив пару гипсовых голов, но вместо этого только сжимает кулаки. Она стоит так, гордо вскинув подбородок, а затем чувствует знакомую чакру. С лестницы, которая ведёт в подсобные помещения, показывается золотистая макушка, затем — лицо целиком, растерянные синие глаза. Это Манами. Манами, которая будто бы преследует её на каждом шагу. Это последняя капля. Кушина резко разворачивается на пятках и громогласно хлопает дверью, когда слышит тихий мягкий голос: «Мам, нельзя же так, она ничего плохого не сделала ни тебе, ни нашей семье в целом. Неужели ты будешь ненавидеть её только из-за...»       Она дальше не вслушивается, только ускоряется и направляется прямиком к лесу Смерти. Мчится по улицам, словно солнечный луч, не вглядываясь в очертания зданий, которые склоняются над ней, словно старцы с рыжими волосами-черепицей; мчится и мчится до тех пор, пока сухая пыльная дорога не сменяется на мягкую траву и лютики. Она останавливается возле сетчатого забора, вцепляется в него пальцами и смотрит сквозь решётку на древние буки и дубы, мшистые, тёмные, угрюмые. Птиц в этом лесу не найти. Ползают по земле змеи, по ночам прячутся от филинов мыши, что забрели в чащу чудом. По мнению Кушины, это самое честное место во всей деревне после скалы: здесь нет шёпота, здесь нет ненависти и злости, здесь только ветер и могильная тишина. Она стоит так ещё несколько минут, всматриваясь в танцующие тени, потом опускается со вздохом возле забора, достаёт из сумки наточенный кунай и маленькое зеркальце. Смотрит себе в глаза, поджимает губы и, скрутив толстую прядь пальцами, прикасается к ней лезвием. Подрезанные алые волосы сыпятся на траву, словно колоски ячменя, блестят на солнце, и их совсем не жалко — они только мешаются. Кушина скручивает следующую прядь, подрезает её ровно на половину, отпускает алый сноп, который тут же распадается на ветру — и исчезает. Так она кромсает и режет до тех пор, пока не чувствует непривычную лёгкость, только после этого снова смотрится в зеркальце. Оттуда выглядывает новая Кушина: теперь волосы доходят до середины шеи, неровные, они теперь выглядят непривычно, но жалости нет, ни следа, ей бы хотелось ещё их перекрасить. В любой цвет, лишь бы скрыть алые корни. Глаза до сих пор горят от обиды. Зеркальце показывает знакомый силуэт, выскочивший из-за поворота, но чакру Кушина чувствует первее. Манами подлетает к ней спустя ещё пару мгновений. Быстрая. И замирает, глядя на кунай и на новую длину волос. Едва не открывает рот от удивления, затем мотает головой и виновато уводит глаза. Ей неудобно? Кушина замечает, что из её сумки, перекинутой через плечо, торчит свиток, но делает вид, что это её не интересует, поднимается и собирается уйти, собрав свои вещи. — Прости, — извиняется Манами, — моя мама очень подвержена влиянию общественного мнения, она слишком много читает газет по утрам, а сплетни собирает и того лучше, — она поясняет без всякого удовольствия. — А ты... ты... тебе идёт. — Я знаю, — Кушина намеревается уйти, — а теперь оставь меня в покое, даттебане. — Я оставлю, обещаю, но послушай меня сначала, — Манами снова смотрит прямо.       Кушина прячет руки в карманы своих широких штанов и испытывающе глядит на неё. — Ты бы никогда не хотела побыть кем-то другим? — спрашивает Манами, вытягивая свиток из сумки. — Я имею в виду, совершенно другим человеком внешне, чтобы люди на тебя смотрели не так, как смотрят сейчас? — К чему ты ведёшь? — Кушина пытается разобрать её мотивы, различить насмешку. — Я могу научить тебя одной технике, — Манами сжимает свиток покрепче, — мы будем изучать её только в следующем году, перед тем, как закончим Академию. По-моему, не случится ничего страшного, если мы немного опередим наших сверстников. — Нет, — Кушина отворачивается, она чувствует подвох, — я не принимаю такие подачки, тем более, очевидно и дураку, что ты от меня что-то хочешь взамен. Думаешь, я совсем тупая? — она начинает распаляться. — Попросишь у меня какую-то услугу, а потом будешь высмеивать дурочку Узумаки, которая повелась на твои сладкие речи. Вот уж точно нет! — Послушай, — мягко зовёт её Манами, — разве я похожа на того, кто стал бы тебя унижать? Только потому что ты немного отличаешься от остальных? — Очень похожа, — фыркает Кушина, — а теперь отвали, иди займись чем-нибудь. Например, помоги своей матери продать тупые парики. Они наверняка расходятся как горячие пирожки, потому что, — она накручивает укороченную прядь на палец, — не алые.       Кушина не слушает, что лопочет Манами дальше, небрежно поправляет лямку сумки и бежит по тропинке в сторону главной дороги, там водит носом у новой кондитерской лавки, откуда пахнет пирожными и ягодной начинкой, ванилью, она знает, что люди на неё оборачиваются иногда — и от этого поднимает подбородок только выше. Пусть пялятся. Её одноклассники играют в мяч во дворе, замечают её и тыкают пальцами, восклицая: «Ого! А помидорка подстриглась! Эй, видали чудо?»       Деревня звенит, словно жемчужная бива, и жители — это её струны, голоса, в большом акустическом зале, где всё поёт, а эхо разносится от стены до стены. Между домами бегает девчонка, разносит бутылки с молоком, оставляет их возле порогов. Третьего Кушина замечает только у реки, когда уже сделала большой крюк в надежде отыскать укромное место, где было бы легко заниматься подсчётами и работать с формулами. Третий курит. Как всегда. Дымит трубкой. Серые тусклые глаза, повидавшие слишком многое на своём веку, следят за ней несколько секунд, когда она раскладывает учебники и исписанные тетради. Шуршит береговая трава. — Сложный денёк выдался? — кивает он в знак приветствия. — Нет, — Кушина не хочет откровений, утыкается только в свою тетрадь, — всё хорошо. — Вероятно, всё действительно хорошо, — Третий вдыхает дым, — но я бы мог выслушать тебя, если что-то в этот прекрасный день пошло не так, как ты планировала. — Я просто хотела что-то поменять, — Кушина собирается с мыслями, — вот и всё. — Понимаю, — улыбается Третий, — как успехи в Академии? Слышал, ты справляешься. — Справляться не так сложно, как я думала, — Кушина выводит цифры, — но в классе полным-полно дураков, — не кривит душой она, — будет чудом, если они станут настоящими шиноби. Мне иногда кажется, что я родилась не в то время и не в том месте. — У меня тоже возникали похожие мысли в молодости, — Третий заглядывает в её расчёты.       Кушина задумывается, откашливается от едкого дыма, снова погружается в формулы. — У тебя неплохо выходит, — замечает Третий, — я пока не заметил ошибок. — Мне нравятся цифры, — бросает Кушина, — в отличие от дураков, они не говорят.       Третий усмехается, затягиваясь. Ветер играет в камышах, в воздухе покачиваются синие и оранжевые стрекозы, всё стрекочет, шевелится, журчит вода, омывая серые береговые камни и булыжники, ближе, в зарослях кувшинок, болтается гнилая коряга. По реке пробегаются разорванные пряди облаков, их тоже будто бы вырезали ножницами, какой-то небесный цирюльник, незаметный и молчаливый, не требовавший денег за свои услуги. — Почему выбрали меня, а не кого-то другого? — задаёт Кушина давно волновавший вопрос. — Причин много, — Третий не меняется в лице, словно они продолжают обсуждают очередной солнечный денёк. — Но одна из них состоит в том, что другие не выдержали бы. Это чем-то похоже на выбор горшка для капризных цветов, — Кушина хочет возмутиться, но ждёт продолжения, — нужно найти самый надёжный, который не будет слишком тесен и в то же время — слишком хрупок. В любом случае, если произойдёт ошибка, либо сосуд станет негодным, либо растение в нём погибнет. Мы выбирали из семнадцати. — Лучше бы эта тварь сдохла, — бурчит Кушина. — Никто не знает, что было бы лучше, — вздыхает Третий, — нам остаётся только предполагать.