Тысяча и одна мечта

      Рука сенсея Юзы выводит мелом на доске новые формулы; они выглядят угрожающе, как авангард вражеских полчищ, страшных монстров, с шрамами-чертами и цифрами-татуировками, что замирают на тёмно-зелёной поверхности. Их становится с каждой секундой всё больше, множатся от каждого ловкого движения крепкой преподавательской кисти: на ней поблёскивают стрелки над тёмным циферблатом часов на кожаном ремешке.       В классе пахнет новыми учебниками и исписанными тетрадками, чернилами, свет скользит по располосованной бумаге, радугой застывает на солнечно-жёлтой стене, отражаясь от зеркальца, принадлежащего соседке Кушины по парте. Зеркальце выглядит богато и дорого, возможно, из-за лака на дереве с узорами; оно выглядит, точно откуп, но Яманака Харуи, отделённая от своих двух сестёр на заднем ряду из-за шума, горделиво вздёргивает нос каждый раз, когда одноклассники косятся на красивую резьбу, с таким видом, будто её отцом был Первый Хокаге, не иначе. Её рыбьи нечитаемые глаза бесят Кушину даже больше, чем её высокий писклявый голос: наверное, оттого, что этими породистыми глазами гордятся, говорят, это их наследие, также утверждают, что благородная родословная отражается на её лице...       Весь кабинет наполняется скрипом карандашей и ручек по рабочим листам, когда сенсей Юза оглядывает своих учеников и, довольный, продолжает расписывать схемы и формулы со словами: «Будете меня ещё благодарить на экзамены, вы уж помяните моё слово». Яманака Харуи скашивает взгляд прямо в тетрадку Кушины и откровенно пихает её рабочую руку локтем, как бы случайно. Попытка привлечь внимание не удаётся, поэтому она начинает нашёптывать, отвлёкшись от собственных записей — а ей бы следовало посветить все свои выходные не на прогулки и сплетни, а на отработки: — М-м-м, получила высший балл и теперь задрала нос? — на её лице мелькает быстрая ядовитая усмешка и исчезает, когда сенсей Юза окидывает своих учеников долгим взглядом, делая глоток воды из стакана. — Это было в первый и последний раз, Узумаки. Кушина надавливает на карандаш сильнее. — И в том бою Манами тебе поддавалась, — продолжала лепетать Яманака Харуи, — ты же знаешь, она никому никогда не проигрывала до этого, даже Зензо она разбила, и тут, значит, появляешься ты, — пухлые губы её искривляются в улыбке во второй раз. — Она просто пожалела тебя. Не знаю, правда, почему. Кушина стискивает зубы, но ничего не отвечает. Пока. — Все знают, что ты сумасшедшая, — Харуи, видимо, замечает эффект от своих слов и вздыхает тихонько, — и жалкая. Было бы лучше, если бы ты никогда не показывалась на глаза нормальных людей, постыдилась бы, что ли. Кушина медленно провожает взглядом спину сенсея, который выходит из кабинета. — Будешь и дальше молчать или что? — Яманака явно хочет зрелища. И она его получит.       Кушина вскакивает с места и со всей дури вцепляется в пшеничные мягкие волосы соседки, дёргает за них с такой силой, что Яманака Харуи, ойкнув, послушно поворачивает к ней голову. В бледно-голубых глазах у неё плескается недоумение и удивление, пополам, в них же отражаются алые волосы и гневно поджатые губы, как в мутном зеркале, из которого вот-вот могли прыснуть слёзы. Остальные ученики застывают на месте, их взгляды ползают по ним двоим, подобно мелким жукам с цепкими лапками. Две другие сестры Яманака ахают, прикрывая ладонями рты, переросток из клана Акимичи приподнимается со стула и тут же опускается. Кушина не выдерживает и скалится — опасно, сильнее тянет за послушные волосы, всматривается в побледневшее лицо, наслаждается страхом и ненавидит себя за это, так как демон-лис в этот раз выигрывает. Он смеётся, нашёптывает: «А я мог бы заставить всех относиться к тебе с уважением, никто бы не смел поднять голову при тебе без разрешения, девочка».       Все молчат, не срываются с места и следят за представлением, гадая, что произойдёт дальше. Даже Манами, вечный дипломат в любых ссорах, мешкает, вопросительно поднимая брови. — Ты меня уже заколебала, даттебане, — повышает голос Кушина, — ты и твои сёстры, распускаете про меня всякие слухи, в каждое ухо вкладываете свои выдумки и прочую лабуду и в итоге ходите, довольные, от того, что ко мне не подходит никто, — она чувствует, что к её лицу приливает яростный румянец, — меня и без вас люди сторонятся! — Пусти, — пищит оклемавшаяся Яманака, — иначе я нажалуюсь на тебя директору, и ты вылетишь из нашей Академии, как... как... — она заикается, а затем выплёвывает: — Как пробка! — слёзы её всё же катятся по белым щекам. — и... папа... и...       Кушина смотрит на неё, на свою руку, между её пальцами блестят светлые волосы, натянутые до предела — того и гляди, порвутся. Она смотрит на перекошенные лица двух других сестёр Яманака, на остальной класс, затихший, и выпускает пряди, стряхивает оставшиеся тонкие волоски с пальцев, отодвинувшись от своей соседки настолько, чтобы они даже коленями не соприкасались. В классе стоит тишина, только всхлипывает пострадавшая Яманака Харуи и ищет поддержки у друзей и подруг, всё повторяя одно: «Видели? Она монстр! Папа и все кругом правду говорят! Она не может сдерживаться, она... она психопатка!».       Манами что-то говорит, пока Кушина суёт в рюкзак свою исписанную тетрадку, карандаши, ручки, застёгивает молнию и резко вскакивает с места. Она до сих пор слышит «монстр, психопатка» за своей спиной, когда дверь кабинета захлопывается, и с ней едва не сталкивается сенсей, который поправляет тёмные очки, хочет её остановить, однако опускает руки, качает головой.       Кушина летит по коридору, вниз по лестнице, по ступенькам, по порогам, мимо таблиц и списков, мимо старого уборщика, вытирающего пол дырявой тряпкой, всюду пахнет чистящими едкими средствами. Она чихает — и выбирается наконец из проклятой Академии, мчится вперёд, прочь, подальше, пока не добегает до скалы Хокаге, где её обычно никто не ищет — да и не искали никогда. Чувства вырываются из её груди с сдавленным криком: «Да не монстр я, даттебане! Я такая же, как вы! Не монстр!» — её слушают камни, угрюмые лица Первого, Второго и Третьего, светлый горизонт и бабочки, кружащиеся в воздухе, словно взрывы конфетти. Здесь однажды высекут её лицо (приходит к ней слабое утешение), и тогда каждый житель деревни будет поднимать головы вверх, в благоговении, на лик Четвёртого Хокаге, а все, кто сейчас её презирает, задохнутся от зависти и будут кипеть внутри, как злые чугунные котлы.       Кушина долго ругается, рыкает на себя, на воздух, дёргает себя за алую прядь, постоянно выбивавшуюся даже из затянутого хвоста, сжимает кулаки и разжимает их. Успокоившись, она вздыхает и достаёт листок с отлично выполненным тестом, высший балл, и её пробирает гордость: не зря пришлось пожертвовать несколькими ночами, чтобы разобраться с новыми конспектами. Даже широкий жест лицемерки может быть полезным, независимо от того, за какими целями она гонится. Воспользоваться? Оклеветать ещё сильнее? Ослабить? Но точно не подружиться. Кушина вглядывается в узоры подсчитанных цифр, в учительские комментарии. Формул с каждым днём становится больше, как и устной теории. Сенсей Юза готовит их к тяжёлым временам, это чувствует каждый... — Вот ты где, — это снова голос Манами. Кушина вздыхает уже скорее устало, чем раздражённо: вся злость её ушла в камень, вытекла из разбитых костяшек пальцев. — А я искала тебя дома. Ты часто здесь бываешь, да? — Манами осматривается, — тут красиво. — Чего тебе, липучка? — спрашивает Кушина, скомкав тест и сунув его обратно в рюкзак. — Я просто подумала, тебе захочется с кем-то поговорить, — Манами стоит спиной к солнцу, загораживает его, и волосы её искрятся от света, и глаза кажутся такими тёмными-тёмными, как морские глубины, — не надо было обращать на них внимания, они тебе просто завидуют, да и в семье у них проблем хватает... — Лучше бы они держали при себе, — фыркает Кушина, — нашли, на ком отыграться. — Не все обладают такой силой, как ты, — всё-таки озвучивает предательски-приятную мысль Манами и смотрит опять, чуть склонив голову, будто бы ожидая её слов, будто бы ей было важно, что сказала бы Кушина, — мало кто смог бы выдержать подобное. — Не льсти, — предостерегает её Кушина, — ты тоже считаешь, что я монстр. — Я такого не говорила, — Манами присаживается рядом с ней, — у тебя волосы такие... — Ненавижу эти волосы, — трясёт головой Кушина и отодвигается, будто слова её обжигают, и она чувствует всем своим телом напряжение, волосы, эти алые волосы — ещё один признак того, что в Конохе она всего-навсего чужестранка, сосуд демона-лиса, не более, — ненавижу наш класс, и тебя я тоже ненавижу, — она затихает, — ненавижу. — Зря, — Манами не двигается с места и всё смотрит на Кушину своими внимательными синими глазами, в которых наверняка тоже прячется это слово «монстр». Она достаёт знакомую фляжку из собственного рюкзака, делает глоток и протягивает её Кушине: — Попробуешь? Это тот же чай с лимоном, не отравленный, правда. У Кушины сушит горло, но она качает головой. — Эх, — вздыхает Манами, — на самом деле я не понимаю наш класс. — Я думала, ты с каждым там на короткой ноге, — Кушина щурится от солнца, — со всеми общаешься, и с тобой общаются. Вы улыбаетесь и смеётесь, вам весело. — Это не так, — Манами тоже покачивает головой, — у меня, конечно, есть друзья, но я не со всеми на короткой ноге, — она, без украшений, без всего, вдруг устремляет взгляд вперёд, — за моей спиной тоже многое говорят, не сравнить, конечно, с тем, что говорят о тебе, но всё равно. — В тебе, по крайней мере, нет демона, — криво улыбается Кушина, — он многое портит. — Обо мне тоже говорили, что мне ставят оценки только потому, что я из богатой семьи, из семьи Намикадзе, — Манами прикрывает всё-таки глаза, — мне пришлось доказывать всем обратное. На это потребовалось время. Мы с тобой похожи в чём-то. — Чушь, — Кушина поднимается, — у тебя хотя бы есть семья. — Прости, я не то хотела сказать, — тише добавляет Манами, тоже поднявшись с места. — Я уже привыкла, — пожимает плечами Кушина, выдыхает, — обо мне всегда будут говорить всякий бред, пока я не стану Хокаге, даттебане. Только тогда все они прикусят свои гнилые языки, — она поёживается, — я сделаю это место своим.