Ублюдок

— Вы часто думаете о своей ничтожности? Ничтожность. Часто ли он о ней думает? Незначительность, неясность касаний. Призрачная, сигаретная дымка, от которой остается лишь характерный запах. Исчезает после мыла. Исчезает после ядреного мыла, которым он отмывается от своей ничтожности. И не может ее отмыть. Ничтожность. Часто ли он ее чувствует? Между пальцев. На кончиках. Вниз, к фалангам. Вверх, к ладони. Переплетаются в неуклюжую, ничтожную кисть, поднимаясь к предплечьям. Создавая скелет его сущей никчемности. Мясо. Он просто ничтожное мясо, собранное из жира и долговязых костей. — Моей ничтожности? Его ничтожности. Его собственной, которая была создана этими самыми руками. Этим самым мясом, для которого не найдется подходящего тесака. Размазать бы свои гнилые кишки по лицу, увлажнить сухую кожу. Смазать с лица осточертевшую ничтожность, которая прожигает в его самообладании дыру. — Вашей ничтожности. Собеседник на него не давит. Собеседник медленно, с расстановкой, произносит вопросы одним за одним, а Дрим постоянно переспрашивает. Потому что слишком рассеян, чтобы ответить. Потому что слишком растерян, чтобы собрать всю свою ничтожность в одну ясную фразу подтверждения. Пальцы нервно сжимаются на коленях, пока он пытается разгладить складки на штанах. Пока он пытается сгладить грани своей ничтожности, чтобы списать ее на обычную неуверенность. На волнение перед шагом в неизвестность. Перед расчетливой исповедью для священника, только с медицинским образованием. Прямым, жестким взглядом, раздвигающим его ребра, словно дверцы причудливого шкафа. — Не знаю. Сложно сказать наверняка, насколько часто… Это со мной происходит. Временами. Моментами. Секундами. Днями. Минутами, которые складываются в его рутину. В его жизнь, которая стала донельзя слабой и почти прозрачной. Одновременно с этим, иногда вспыхивая яркими красками. Иногда почти до нервного перевозбуждения кончиков пальцев. На ногах. На руках. На всех концах, когда каждая его мертвая инициатива загорается огнем предвкушения новой идеальной идеи. Прежде чем потухнуть так же быстро, как и загорелась. Ничтожен. Ничтожен. Ничтожен. Он полностью ничтожен, что бы в нем там не полыхало. — Нерегулярное явление? Хочется поправить волосы, сохранив руки на коленях. Почесать нос, не утратив лица. Чистого и сухого. Хочется иметь четыре руки, чтобы не оправдывать безделье нехваткой. Вечная нехватка всего. Ничего идеального. Ничтожность. Неясность. Мутность. Муть. — Можно и так сказать, — соглашается Дрим, пытаясь заставить себя поднять взгляд. — Всегда по-разному. Я могу… — и ткань на штанах ему наскучила, — Могу не думать об этом днями. Всегда сложно концентрироваться на чем-то одном. На учтивом собеседнике, который так внимательно его опрашивает. На собственных штанах, которые так недавно отстирывал от дорожной грязи. Улицы слишком пыльные. На серебряном кольце, которое без конца хочется теребить от нервного напряжения. Он знает, что это сброс. Он знает, что это и выброс. Его нервяка. Его волнения. Его… Да. Ничтожности. — А что происходит потом? Потом… Потом. Он редко думает о последствиях. Такое абстрактное понятие — «будущее». Кажется, нет смысла о нем размышлять. Никогда не угадаешь. Никогда не подготовишься ко времени, когда наступит его очередная ничтожность. — Когда я вспоминаю? Что-то, что он не контролирует. Что-то, что тушит его состояние и вносит свои незначительные коррективы. Меняет, подстраивает, переделывает, ломает жизнь под положенные ничтожности минуты. Часы. Дни. Недели. Месяцы, пока его не задушит собственное отражение в зеркале. — Да. Когда вы вспоминаете, — мягко подтверждает голос и щелкает ручкой. Не забывает. Это всегда живет внутри. Нервы, что ничтожность вернется. Кажется недостижимой и ничтожно ничтожной. Незначительной. Была и была. Гнобила и гнобила. Нервы. Страх. Его ничтожность. Ее нет, она есть. — Это всегда ожидаемо, но… — Дрим запинается. Дрим запинается и пытается выцепить из предметов вокруг себя хоть что-то, на что он мог бы спокойно залипнуть. Чтобы внешние углы не раздражали его зрение, чтобы это не было скучно, чтобы занять свой взгляд хоть чем-нибудь. Пальцы теребят кольцо. Нащупывают знакомую гравировку и продолжают с двойным усердием. Грош ему цена. Грош ему цена. И кольцу. И его ничтожности. — Но? Он внимателен. Он учтив, он вежлив. Он серьезен, и у него мягкий тембр голоса, словно беседуешь с добрым другом. Словно не Дрим отвалит приличную сумму за сеанс, суть которого заключается в вопросах. Вопросах. Снова в вопросах, ответы на которые… Ставят в определенные рамки. Загоняют в такие привычные для него крайности, но такие закрытые для других. Непривычно. Сыро. Волнительно. Ничтожно. Так странно, что он сейчас снова слез с темы в своей голове. Потерялся в вопросе и хочется переспросить. Хочется уточнить еще раз, и кольцо на пальце почти щекочет нервы. Собственная ничтожность щекочет ему горло, и навязчивое желание прокашляться стоит на горизонте вопрошающей личности. Он ведь всегда ждет этого момента. Высказаться. Выговорить свою ничтожность, которую никто вокруг не слушает. Которую он сам не готов услышать, прикрываясь любым отвлекающим маневром. Любой таблеткой от кашля. Першит. Першит в горле. Кольцо жмет. Жмет ему палец, жмет его тонкие нервы. Эта грань между раздражением и принятием ситуации. Дергается нога. Он всегда ждет этого момента. Он всегда ждал этого момента, когда созреет для похода к психотерапевту. Для осознания своей проблемы. Прожигает ему горло. Жжется, першит, горчит. Гнобит днями. Гнобит минутами. Секундами. Появляется из глубины его сознания и возникает прямо перед глазами. Отрезает путь вперед, предлагая спуститься в ничтожные состояния. Он же их так ждал. И они его тоже ждали. — Неожиданно тоже. Я знаю, что она придёт. Я почти готов. Однако… — Дрим избегает смотреть людям в глаза. Это что-то немного интимное. Это что-то слишком личное. Это что-то слишком теплое для такого ничтожества. — Когда это происходит, — продолжает он, — меня всегда бросает из одной крайности в другую, и я чувствую себя на самом дне одного из своих ничтожных состояний. Ему хочется называть это так. Звучит как-то не так печально, как ощущается на самом деле. Звучит даже умно, потому что он прочитал этот термин на одном из сайтов по психологии. Лучше, чем ничего. Лучше, чем его всеобъемлющая ничтожность. — Хотя и привык вроде бы. Наверное, к этому сложно до конца привыкнуть. Дрим усмехается. В такие моменты положено снисходительно улыбаться, чтобы скрасить своей улыбкой серьезность ситуации. Серьезность дерьма у него внутри, хотя оно перевешивает все границы. Оно за крайностями. — А вы пытались? — спрашивает собеседник. — Пытались смириться? Наверное, он попытался. Однажды. Дважды. Трижды. И еще раз. Еще раз, пока ничтожность заползала на пальцы. Пока она обрамляла его ногти, пока она влезала к нему грязью, утопичной, топленой, нереальной грязью на его памяти. Наверное, он пытался так много, что просто прекратил бесполезные попытки достучаться до себя. До своей загибающейся и гниющей сути, за которой уже так сложно разглядеть зачатки адекватности и облегчения. Это все… Выматывает. Это все правда его выматывает. Ничтожность. Ничтожность его изничтожила. Его ничтожность его изничтожила, и он больше не в состоянии это останавливать. — С моей ничтожностью? — он переспрашивает. Он повторяет вопрос в своей голове, он произносит его вслух, он дрожащими зрачками цепляется за идеально вымытый пол. Пытаясь найти на нем отпечаток своей ничтожности. Пытаясь найти на нем ответ на такой примитивный вопрос. На такой сложный, на такой непонятный, на такой многозначительный и кривой вопрос, с которым он и приволок свою жалкую ничтожность. С которым он приволок себя в этот вычурный, в этот кривой, в этот зеркально-непонятный-странный-шикарный кабинет психотерапевта. — Да. С Вашей.. Тогда он впервые поднимает затуманенные и искренне-вопрошающие глаза на своего собеседника. Тогда он впервые проходит сквозь тот путь, что уже проделал ранее. Кольца на его пальцах. Запястье. Снова кольца. Ножки стола. Резные ножки стола. Темная, темная древесина. Шелест блокнота в чужих руках. Шуршание бумаги, когда переворачивают страницу. Его нога дергается. Его нога опять дергается. — С Вашей ничтожностью, — повторяет мягкий голос. Возвращая их к тому, с чего они начали. С его ничтожности. С его изничтоженной ничтожности, с его изничтоженного разума, с его депрессивно-кривых мыслей и навязчивых идей, до которых пока не получилось добраться. Которые маячат, но не дотянуться сейчас. Не добраться сегодня. Ничтожность запрещает ему мыслить во всех ничтожных плоскостях. Пальцы скручиваются. Пальцы заворачиваются, пальцы замыкаются, кольца сходятся, а Дрим нервно дергает ногой. Пока собеседник снова щелкает ручкой.