Ублюдок

Три четверти часа. Сорок пять минут. Четыре раза по десять, еще половинка от упомянутой десятки. Иногда больше. Иногда меньше. Четко расчерченная линия, которая медленно стирается с течением придуманного и не самого удобного времени. Дважды за неделю. Восемь раз за месяц. Круглая сумма списывается с его счета. Круглая сумма утекает на баланс голоса напротив. Круглая сумма определяет время его визита, круглая сумма определяет отношение к нему. Так сложно успеть хоть что-то о себе рассказать за такой короткий промежуток. Дрим успевает ответить лишь на пару вопросов, прежде чем… Голос напротив нервно щелкнет ручкой, заставляя грязный носик тут же вернуться в исходный корпус. Заканчивая сессию, которая началась таким же красноречивым щелчком. — Вы в отношениях? — спрашивает мягкий голос, ненавязчиво вытягивая его из тепла собственных ладоней. Сжал в тугой замок, который больше походит на костлявого паука. Шевелит пальцами. Шевелит лапами. На пробу. На пробу, чтобы почувствовать сухость собственной кожи. В очередной раз вспоминая ничтожность. Тугая ткань, обтягивающая его мышцы и мясо. Тугая ткань, которая так неплохо растягивается при движении. Тугая, сухая оболочка, формирующая его человеческий облик. Без кожи он просто кусок мяса. Он и с ней — тоже мясо. — Нет. Нет, он не в отношениях. Он уже давно не в отношениях и он уже давно о чем-то таком не задумывался. Связь. Связь. Вязь. Его связали, он был связан, его связывало, он связывал, и все это тянуло за собой слишком много обязательств. Слишком много еще более мелочных взаимосвязей, к которым он не был готов. Ответственность. Безответственность. — А были? — мужчина прищуривается. Дрим прищуривается тоже. — Был. Он был. Почему-то он всегда именно был. Именно в тянущем, прошедшем времени, которое ему так трудно вспоминать. Которое он прокручивает в своей голове и загоняется безбожно. На которое ему все равно и которое до дрожи в коленях его волнует. Он был. Но он никогда не является. Только не в настоящем. Никогда в настоящем. — Почему Вы расходились со своими партнерами? Почему он расходился со своими партнерами? Странная привычка повторять себе вопросы еще раз, словно объясняешь материал неискушенному зрителю. Тупому слушателю, которым он сам себя готов наречь, чтобы закрыть глаза на рассеянность. Рассеянность внимания, жизни, интересов. Отношений, партнеров, привязанностей. Любви, чувств, снова партнеров. Измены, беспорядочные связи, распущенность. Собранность, порядочность, безразличие. Страсть, отчаяние, паника. Измены. Связи. Его связи распустились. Его собранность нарушилась. Его ничтожность вылезает наружу, разрывая его жизнь на такие же ничтожные и изничтоженные кусочки воспоминаний, к которым он не хочет возвращаться. Поэтому… — Всегда по-разному. Он выбирает крайний, уклончивый ответ. Не настолько ничтожный, насколько его биография. Обещания, клятвы, нарушения. Запреты, истерики, выгорание. Отречение, отказ, принятие. Безразличие, пустота, всплеск. Много, много замытой ничтожности. Надежды. Надежда. После нее всегда что-нибудь остается. Почему у него больше ничего нет? — Ну… — психотерапевт привычно наклоняет голову, — А если в целом? Или так не может быть? — улыбается. Коротко. На секунду. На мгновение. На время, которое напоминает Дриму о его ничтожности. — Может, — соглашается Дрим, снова опуская взгляд. Снова пытаясь найти на полу хоть какие-то изъяны, чтобы зацепить за них взгляд. А он идеально чист. Пол под ним идеально чист. Дрим над ним ублюдочно грязен. — Может, — и он повторяется. — Просто я не совсем умею делить вещи на какие-то конкретные категории. Они всегда… Очень разные. Разноплановые события, разноплановые решения, странные дни. Он сжимает свой тугой замок из пальцев, он сжимает нервного паука и вцепляется взглядом в царапину на паркете. Он ищет в ней стабильность, но даже эта случайность — кривая. — И все-таки, — мужчина все еще улыбается, — мне бы хотелось увидеть чуть больше конкретики. Пожалуйста, постарайтесь. Расскажите мне о Ваших последних отношениях. Почему они закончились? Улыбается чудовищно вежливо, и Дриму хочется улыбнуться тоже. Ему снова хочется парировать эту приятную эмоцию, чтобы не чувствовать ничтожную уязвимость внутри. Почему у него что-то закончилось? А почему у него всегда все заканчивалось? Почему ничего не происходит в настоящем? — Скука. Так много в этом слове. Так много он закладывает, и так много психотерапевт не сможет понять. Прочувствовать всю грань, всю резкость, всю отчаянность этой, о боже, ску-у-у-ки. Торчащей, кровоточащей, дразнящей, отвратительной скуки. Ему было скучно. Ему было скучно, и скука эта наполняла его жизнь скудностью, которую так сильно хотелось разбить. Хотелось сдвинуть фарфоровую вазу с обеденного стола, чтобы осколки дернулись по его ступням чередой царапин. Такими хаотичными и такими живыми. Может ли боль быть ничтожной? Яркое, отрезвляющее ощущение? Иногда. Иногда. Иногда, ему хочется ее попробовать. Ощутить. Ощутить эту боль. На своей коже. Под своей кожей. Потому что он уже давно ничего не чувствовал. Он уже давно ничего не чувствует. Но иногда… Иногда ему жутко хочется. Аддиктивное, необъяснимое желание чувствовать. Высунуться из окна по пояс, зацепиться ногтями за серый подоконник. Подтянуться. Подтянуться. Свесить ноги вниз. И п-о-ч-у-в-с-т-в-о-в-а-т-ь. Дотронуться до страха и почти мгновенной вспышкой в груди — страх пронизывает. Страх причиняет ему кратковременную боль, давая возможность прочувствовать. — Вам было скучно? Ему было. Ему всегда было. И ничего настоящего. Снова в разных смыслах, в разноплановых понятиях. Кажется, все стремятся к стабильности. Кажется, он ни к чему не может стремиться. Кажется, его жизнь всегда разматывалась на калейдоскоп из событий. На желания, на потребности, на цели, на мечты, а потом врезалась в стену из ничтожности. Врезалась в стабильность, что состояла из его стремлений, что состояла из его дрожащих эмоций, что состояла из ярчайших эмоций, которые так потускнели. Которые надоели, которые наскучили, которые задолбали настолько, что пригвоздили гвоздями к грязному полу. Нет сил помыть. Нет сил отмыть. Нет сил отмыться от следов своей былой эмоциональности, что значила для него настолько много. Которой он жил и от которой так много проблем. Превратила его жизнь в память о хорошем, которое невозможно задержать, потому что оно всегда лишь было. Было, существовало, надоедало, оно прекращалось, оно ускользало, оно раздражало, Дрим вышвыривал осточертевшие воспоминания целыми мешками. Дрим избавлялся от дорогих сердцу вещей, потому что они выводили. Дрим закрывался в себе, Дрим закрывался в своей комнате, Дрим удалял контакты и прекращал встречи. Чтобы почувствовать облегчение. Чтобы остановить ничтожность, которая так скоро его настигает, стоит лишь почувствовать себя хорошо, но не в прошедшем времени, а в самом настоящем. Хорошо ли ему сейчас? Нет, но когда-то ему было. Скучно ли ему сейчас? Нет, но когда-нибудь станет. Ожидаемо, страшно, пугающе скучно. Отвратительное желание разрушить все вокруг себя, чтобы не чувствовать надвигающейся апатии. Разрушить все связи, что так связывали его. Которые он так любил и к которым он так стремился. Которые не могут существовать в его абстрактном и условном «сейчас», иначе задушат его почти полностью. — Мне… — Дрим запинается на полуслове. Взгляд все еще ползет по угрюмой царапине, пока где-то напротив, где-то совсем рядом, где-то за его ничтожностью… Щёлк. Мужчина щёлкает ручкой.