Скорбь вампира

Пионерский галстук — Нет его родней! Он от юной крови Стал еще красней. Щипачев С.П., «Пионерский галстук», 1942 г.

— В общем, так, — Колька, главный заводила, начал свой рассказ завораживающим шепотом. — Мне сестра двоюродная об этом рассказывала. Была у них в Саратове семья: мать одна двоих детей воспитывала, мальчика Саньку и девочку Маринку. И однажды она пришла домой с работы, а у нее на лице красное пятно! — Укусил, что ли, кто-то? Оса или пчела? — непонимающе спросила у него Наташка, которая панически боялась любых насекомых. — Да не-ет, — Колька нетерпеливо взмахнул рукой. — Никто не знал, откуда оно появилось, но факт — с каждым днем становилось все огромнее! А когда оно заняло все лицо, мама умерла, а перед смертью наказала Саньке и Маринке никогда не ходить ночью на кладбище. — Тоже мне запрет, — ввязался в разговор Ленька Подкопаев, откладывая в сторону ножницы и альбомный лист. — Какой дебил вообще ночью на кладбище попрется? — Санька поперся, — как будто даже с вызовом ответил Колька. — А ты бы не пошел, если бы тебя мамин голос оттуда позвал? — Я бы нет, особенно если б она мертвая была. Да и они что, так близко к кладбищу жили? Как он вообще этот голос услышал-то? — Не знаю, — Колька отмахнулся от Леньки, как от надоедливой мухи. — Но он маму всегда слушался и не мог ей отказать. Поэтому пошел на кладбище и пропал там. А на следующую ночь Маринку тоже позвали, и она не смогла сказать «нет». Она увидела там маму в длинном платье, белом с кружевами, и с красным лицом. Подбежала, хотела обнять — и поняла, что на лице у мамы красная маска, а из нее торчат такие... щупалки? Нет, щупальца. — И что, что было дальше? — Танюха Бессольцева перестала нанизывать на нитку бумажные снежинки и вся подалась вперед. — Ясное дело, Маринка попробовала снять маску и освободить свою маму, а щупальца потянулись к ней и стали присасываться к щекам. А потом и сама маска отлепилась от лица мамы и приклеилась к Маринке. И тогда мама освободилась от проклятия, улыбнулась, обняла дочь и вернулась домой. — А Маринка как же? — Так и бродит по ночным улицам, все пытается понять, как бы ей тоже от маски избавиться. Но брата эти щупальца еще в первый день высосали, а мама, пережив такое, не дура, чтобы на зов с кладбища отзываться! Сидящие в классе ребята, пораженные даже не столько рассказом о «щупалках», сколько вероломством мамы, какое-то время молчали. Потом Макс, староста класса, поднялся со скамейки, важно протопал вдоль рядов, налепил на доску самодельную цветастую гирлянду и прокомментировал историю Кольки: — Зыконский рассказ. А я про лагерь «Заря» слышал, рассказать? — Спрашиваешь! Конечно! — отозвалось сразу несколько голосов. Страшилку захотели послушать и девчонки, вырезающие зимние картинки из «Мурзилки», и пара пацанов, которые с высунутыми языками выводили в стенгазете: «Тихонько белый город нам шепчет: „С Новым годом!“ — спугнуть боится сны». Валерке слушать о пионерских лагерях не хотелось совсем, но возражать он не стал, просто обмакнул кисточку в зубную пасту, а потом другую — в акварельную краску, и снова обратился к своему рисунку на окне. — Лагерь «Заря» был очень хорошим, но в нём творились странные вещи, — каким-то очень гнусавым голосом заговорил Макс, — там исчезали дети. Мальчик Вася был очень любопытным и потому решил узнать, что происходит, у директора. Он пришёл к нему в домик и увидел: тот сидит и гложет кости, а с них кровь капает и ошметки мяса еще видны! А в углу — гора ботинок и синих штанов от формы, вот как эти. — Макс щелкнул по собственной коленке. — Вася испугался и хотел убежать, но директор побежал за ним с ножом и отрезал язык. А на следующее утро все пропавшие дети вернулись, но вели себя странно: ни с кем не играли и молчали... — Брали бы вы с них пример и тоже рта не раскрывали, когда не надо, — вдруг донеслось со стороны двери. Алена Михайловна, новая училка по литературе и русскому, зашла в класс незаметно и теперь сурово на всех глядела. — Я смотрю, особых успехов в подготовке к новогоднему мероприятию вы пока не добились, а ведь елка для малышей будет уже завтра. Какой вы подадите им пример? Она прошлась вдоль парт, оглядела недорезанные снежинки и недоделанную стенгазету, оценила елку, собранную из отпечатков детских ладошек, и полоски серебристых ленточек, которые должны были изображать сосульки. Потом подошла к нему, с сомнением осмотрела его художество на стекле и, хотя критиковать не начала, похвалы от нее он тоже не дождался. Валерке даже стало обидно: да, конечно, Снегурочка у него получилась совсем не фонтан — слишком длинное туловище и желтые уродливые косы, а ноги и вообще больше похожи на две палки краковской колбасы, но дед Мороз ведь вышел прекрасно, его чудесной белой бородой и посохом с узорами Валерка очень гордился. Потом учительница все же чуть смягчилась и произнесла: — Ну что ж, вашу работу по украшению классной комнаты я, пожалуй, принять могу. Если пообещаете доклеить фонарики вокруг доски и повесите на люстру еще пару балерин. Но на очереди у нас еще актовый зал! Там уже трудятся девятиклассники, но им совсем не помешает помощь младших товарищей. Все вы, как примерные учащиеся шестого класса советской школы, должны в этом участвовать. Идем, все идем туда! — А тут не все! — сразу же запищала ябеда Таня Разумовская. — Арзамасова нет! И Головина! И я тоже хочу домой пойти, у меня папка должен из рейса вернуться! — Головин на олимпиаде по математике, а Арзамасов заболел, — сухо ответила Алена Михайловна. — И отпустить я никого не могу, это будет не по-пионерски. Но обещаю, что если вы постараетесь, то очень скоро окажетесь дома. Она взяла со стола картонную коробку с украшениями, выразительно посмотрела на класс, и одноклассники Валерки шеренгой направились в сторону двери. Валерке захотелось напоследок дорисовать шапку деда Мороза, и он быстро очертил кисточкой ее контур, но когда решил нанести поверх зубной пасты немного синевы, услышал за спиной строгий голос: — А ты, Лагунов, почему не идешь за товарищами? Ты что, какой-то особенный? Ну-ка, быстро иди в актовый зал! Такой хороший мальчик, пионерский галстук вон носишь, нельзя пренебрегать своими обязанностями и пятнать честь пионера! — Да, я уже иду. — Он поправил очки и улыбнулся. Прежде он, наверное, стал бы спорить, потому что не любил всей этой мишуры и праздничной показухи. Но теперь отказаться от таких предложений он не мог. Потому что и правда был особенным. Он шел по длинному коридору рядом с другими мальчишками, которые, по правде сказать, на примерных пионеров совсем не были похожи: они толкались, бросались обрезками бумаги, скатанными в шарики и смоченными слюной, и перешептывались между собой. Последнее, что он услышал, прежде чем толпа одноклассников, как бурная река, влилась в распахнутые двери актового зала, а по-простому — столовки, это нетерпеливый вопрос Жеки. Ради того, чтобы оказаться рядом со старостой, Жека оттолкнул в сторону пару девчонок, и если бы его в этот момент кто-то видел, ему грозили бы неприятности. — Макса, а Макса? А чем там в истории все закончилось? Эти дети, которые вернулись, кто они были? И откуда кости взялись? — Да призраки они были! — раздраженно прошептал Макс. — Директор им ноги отрубал и ел! Но они все равно вернулись, потому что призракам ноги ни к чему, они и так летают.

***

Родители очень удивились, когда вскоре после возвращения из «Буревестника» Валерка купил в киоске «Союзпечати» отрывной календарь и повесил его над своим столом: никогда раньше ему это не требовалось, он всегда и так знал, какой сегодня день недели и что на него запланировано. О том, что в календаре его интересует лишь одна вещь — указанная на каждом листке фаза луны, он маме и папе говорить, конечно, не стал. Весь август он думал о словах Серпа Ивановича, что тот поначалу тоже сопротивлялся, но свою природу на поводке ему удержать не удалось. Почему-то в голове эта вампирская природа представлялась чем-то вроде пса — не такого милого, как те, которых подкармливала баба Нюра в лагере, скорее похожего на собаку из «Огнива», с глазами как мельничные колеса, страшного, конечно, но, если не спускать его с цепи, все должно быть более-менее хорошо. Весь остаток лета он считал, что превращение в вампира может быть постепенным, ведь кто знает, сколько времени прошло, прежде чем Серп сдался и ему стало жизненно необходимо пить кровь раз в месяц, в свою луну. Вдруг эта трансформация — она как взросление, и могут пройти годы, прежде чем он станет монстром по-настоящему? Может, об этом Серп и хотел сказать ему, когда предлагал стать наставником? Ночью накануне школьной линейки эти надежды рухнули. Собака сорвалась с цепи. Валерка проснулся тогда от яркого света — огромная, лишь чуть щербатая луна заполняла, казалось, все небо, и спрятаться от нее было совершенно некуда. Он подорвался с кровати, чтобы задернуть шторы, и, проходя мимо зеркала, вдруг заметил, что его отражения в нем как будто и нет. Не появилось оно и после того, как Валерка, обмирая от страха, зажег торшер и встал к трюмо вплотную. Туман, нечеткие очертания, едва заметная тень — вот что отразилось в стекле вместо его лица. А вслушавшись в себя, он с ужасом сообразил: ничего удивительного в этом нет, ведь его сердце не билось, в груди поселилась высасывающая космическая пустота. В прошлом году — как будто много-много веков назад — Сашка из их параллели, у которого дома была величайшая редкость: японский видик, позвал к себе целую толпу ребят и, явно гордясь собой, запустил «настоящий американский фильм». Кино было не на русском, и Валерка мало что понял из истории, где какая-то тварь вылезла из грудной клетки астронавта, а потом гонялась за его коллегами по всему кораблю. Да и досмотреть им тогда не дали: родители Сашки неожиданно вернулись домой, и им всем пришлось спешно ретироваться. Но фразу «В космосе никто не услышит твой крик» он запомнил, хотя понял ее смысл до конца только теперь. Вакуум высасывал его тепло, окутывая арктическим холодом, выбивал из горла дыхание, окружал тьмой, которую не в силах был прогнать старый тусклый торшер в цветочек. Зато ее могло разогнать кое-что другое, и что-то внутри подсказывало, что именно. Валерка обхватил себя за плечи заледеневшими пальцами, пытаясь удержаться от ужасного поступка. Он не слышал стука своего замершего сердца, но зато сердца родителей, безмятежно отдыхающих в своей спальне, бились так громко, словно прямо здесь, в его комнате, сидел какой-то юный барабанщик и колотил по туго натянутой мембране, объявляя о выносе знамени. «Нет, — приказал он себе и крепко прикусил нижнюю губу. — Я не сдамся. Я их не трону!» Он прекрасно помнил, что происходит с жертвами стратилата. Тушки пиявцев могли потом, после смерти своих хозяев, освободиться и вернуться к нормальной жизни. Но его укус — если он вообще решится кого-то укусить — запустит для родителей таймер, и их тела превратятся в разбитые песочные часы, из которых стремительно утекает песок. — Ты не можешь поступить с ними так, — из угла вдруг раздался спокойный голос Дениса. — И ты не поступишь, я знаю. Валерка развернулся в ту сторону, откуда только что слышал брата. Ничего, только пылинки носились в воздухе, словно образуя силуэт. Но кем бы ни был Денис — миражом, галлюцинацией, призраком, — он был прав. Валерка не мог обречь маму и папу на это, поэтому он очень медленно вернулся к кровати и впился в собственную руку. Рот наполнило соленое тепло, и он сделал несколько глотков, чувствуя на языке железо и ржавчину, как будто он облизнул металлический стержень, который искупали в морской воде. На мгновение стало легче. Прежде чем обманутое тело сообразит, что кровь была не той, что необходима, Валерка решительно натянул на шею красный галстук и с изумлением обнаружил, что после этого в зеркале его стало видно: бледный худой мальчик, у которого по подбородку стекает кровь, а на запястье алеет рана с отпечатками зубов по краям. Потом он, обмотав руку старой майкой, зарылся головой в подушку, надеясь, что хоть так перестанет слышать родительское сердцебиение.

***

К утру укус на руке почти зажил, и Валерка без проблем смог надеть и накрахмаленную белую рубашку, и синий пиджак с нашивкой в виде раскрытой книги и восходящего солнца. Но отстоять линейку в честь первого сентября все равно оказалось чрезвычайно тяжело. Его мучила такая жажда, словно он пробежал марафон, не сделав при этом ни глотка воды, зубы ныли, как будто собираясь вывалиться из десен, а кости ломило, точно у старика перед грозой. Аромат пионов, гладиолусов, хризантем смешивался с запахом кожи одноклассников: сейчас Валерка чувствовал и то, как тщательно помыла шею «Детским» мылом модница Лариска Максимова, и то, что прогульщик Антон Кузнецов явно не потрудился сменить рубашку ради первого учебного дня и его воротничок благоухал табаком, ацетоном и машинным маслом. Даже это не притупляло желание высунуть язык, который вдруг перестал помещаться во рту, стремясь выстрелить наружу и вонзиться в немытую шею Кузнецова, и наконец-то утолить страшный нечеловеческий голод... Валерка стоял, вперившись взглядом в трибуну, на которой стоял директор школы, вещая о том, что школьные годы — лучшее время в жизни человека и с сегодняшнего дня им всем открыт новый путь, и мечтал, чтобы это скорее закончилось и он смог бы разжать стиснутые в карманах пиджака кулаки. Спустя десять невыносимых минут его желание осуществилось, и директор, улыбаясь неестественно широко, объявил, что ученики могут идти на занятия. — В честь праздника, я думаю, — объявила биологичка Лика Павловна с теплой улыбкой, — мы просто посмотрим учебный фильм, а параграф о растениях Северной Америки пусть будет вашим домашним заданием. Кто-нибудь хочет мне помочь повесить экран и настроить проектор? Желающих нашлось сразу несколько. Уроки, посвященные кинопросмотрам, любили все, ведь на них не требовалось ничего делать, кроме интересного — заряжать и менять катушки, да и шансов схлопотать неуд практически не было. После этого лета Валерка стал разбираться во взрослых намного лучше, поэтому понял, что молоденькой учительнице просто самой не хочется после каникул объяснять материал, потому она и пошла на такую хитрость. Но в конце концов, а почему нет? Она вполне имела на это право. Это было очень по-человечески. А пока учительница вместе с эскортом добровольцев ходили за катушками и проектором, его одноклассники расслабились и стали обмениваться впечатлениями о лете. — Пацы, слышьте, что расскажу! — с первой парты развернулся Мишка Арзамасов. — Олимпиаду же смотрели? Так вот, я там был, прямо на трибуне! — Брешешь! — не поверил ему Юрик Потехин. — Я слышал, что даже пионеров из Москвы специально из города вывозили, чтобы они с иностранцами не общались. Вроде как иностранцы привезли с собой в карманах зараженных мышей, собирались их детям показывать и дарить. Погладишь такую мышку — и все, завтра уже в гробу лежишь! И в автоматах с газировкой, говорят, нельзя было воду пить, там негры в стаканы члены макали. — А вот и правду говорю, — обиделся Мишка. — Батя где-то билеты достал и взял меня с собой. И мышей я никаких не видел там! А вот негры, да, прям по улицам толпами ходили и жувачки всем раздавали! Момент с уличными автоматами и неграми, совершающими гигиенические процедуры, он комментировать не стал. — А тебе что, жвачки не досталось? — скептически спросила Сонька, которая первой из всех знакомых Валерки произнесла это слово верно. — Пожадничали для тебя, дурака? — Чего это! Мне тоже предлагали, я сам брать не стал. Батя сказал, в ней могут быть лезвия, это опасно. Зато вот кока-колу я пил! Из банки! Ух и вкуснючая, в миллион раз лучше «Байкала». И сок с трубочкой тоже пил! Вишневый и персиковый! Гляньте, какая трубочка! Он вскочил с места, судорожно роясь в карманах и пытаясь отыскать свое сокровище. — Михаил! — всплеснула руками вернувшаяся Лика. — Что это за праздник непослушания?! Уходи с первой парты, там ты будешь всех отвлекать. Садись лучше на третий ряд, к Лагунову, он за тобой присмотрит. Лика Павловна, как и многие, верила в стереотип, что мальчики, которые носят очки, — по умолчанию послушные, надежные и усидчивые, и им можно довериться во всем. Убеждать ее в обратном было бесполезно, да и не было в этом ни нужды, ни смысла. И, в общем-то, здесь она сослужила ему неплохую службу. Когда на экране, вывешенном на доске, высветилась картинка с венериной мухоловкой, которая захлопнула зубастую пасть и начала поглощать схваченную муху, удержать язык, ставший острым и длинным и заживший собственной жизнью, Валерке не удалось. Он не видел, как язык вытягивается, раскрывается, словно лучи морской звезды, тянется к чужой шее. Просто не хотел смотреть, поэтому закрыл глаза. Арзамасов, как будто чувствуя, что сейчас произойдет, и желая этого, чуть склонил голову набок, а когда кровь потекла от него к Валерке, тихо простонал от удовольствия. Что он испытывал в этот момент? Что представлял? Валерка не имел понятия, да и не мог сейчас думать об этом. Его затопило фонтаном эмоций — и собственных, и Мишкиных, а все тело пело оттого, что жгущая изнутри нестерпимая жажда стала таять, как ледяные скульптуры на площади в дни оттепели. Кровь Мишки перетекала к нему, и вместе с ней переходило много чего еще... Воспоминания, впечатления, образы: вот в небо улетает коричневый медведь с олимпийским кольчатым поясом, а женщина в соседнем кресле рыдает навзрыд, а вот в твоей руке оказывается прохладная банка газировки, и ты впадаешь в панику, потому что боишься, что в ней яд. Все эти образы и были Мишкой, его сутью, его жизнью. Это Валерка осознал с безжалостной четкостью, когда в голове всплыла очень простая мысль: а ведь Серп на сеансах в своем домике делал то самое. Точно так же выпивал кого-то под прикрытием темноты. Точно так же под завесой тьмы убивал. Мысль об этом помогла ему освободиться и отпустить уже чуть обмякшего Мишку. Тот осоловело огляделся, подтянул воротничок и галстук и продолжил смотреть фильм, даже и не замечая пока, что чего-то лишился. «Что будет с ним дальше? — с огромным сожалением подумал Валерка: ему моментально вспомнились слова доктора Носатова о детях, которые приходили в лазарет, чтобы там умереть, а потом переродиться. — Как я мог сделать с ним такое?» Сейчас, когда он затянул в эту историю еще одного человека, и если ничего не поменяется, Мишка умрет через год, а то и раньше, оставалось только одно. Он должен как можно быстрее найти средство, чтобы перестать быть стратилатом. Просто обязан сделать это!