Скорбь вампира

Май 1983 года в Куйбышеве выдался дивный. Несколько недель назад тепло упало на город, как пушистое одеяло, и все вдруг расцвело и заблагоухало. Даже давно не оживавшая старая яблоня под окнами их комнаты — и та выпустила с десяток нежно-розовых цветков. Один из них прямо сейчас упирался в оконную раму, шевелил лепестками и словно призывал выйти погулять. На призывы яблоневых цветов Игорь не реагировал. Не было времени. До госэкзаменов оставалось всего ничего, и как-то вдруг оказалось, что целые слои информации, полученной на первых курсах, оказались благополучно погребены под толщей новых сведений. Нужно было все восстанавливать, и потому сейчас он лихорадочно припоминал тонкости фонетического разбора и детали анализа старославянского текста, одновременно пытаясь уместить на узком листочке-шпаргалке все достижения Александра Христофоровича Востокова. Ему уже пришло распределение от института — он должен был стать учителем русского и литературы в сельском техникуме: козырная должность, дарящая льготы при распределении квартир, и плохо сдать госы Игорь просто не имел права. А с дипломом все тоже было не то чтобы здорово. Тема «Золотой век детской литературы» казалась беспроигрышной и элементарной, когда он ее выбирал, но за прошедшие с тех пор полгода успела вынести ему мозг, как это не удавалось ничему и никогда. Под золотым веком имелся в виду девятнадцатый — но преподша все равно приказала изучать и более новое, и более старое и настоятельно потребовала отразить в своей работе еще и региональные произведения, написанные специально для детей Куйбышева и Куйбышевской области. Когда Игорь был ребенком, он в глаза не видел этих авторов и эти названия, как и все его знакомые, так что подозревал, что Татьяна Михайловна просто откопала их в каком-то архиве — если вообще не сама написала — и теперь хочет выслужиться, подчеркнув ценность своего открытия. Но спорить со своим дипломным руководителем было крайне плохой идеей, поэтому Игорь все же решил уделить в работе внимание также и предложенным ею «Самарским сказкам». В одной из них ему и встретился подозрительно знакомый мотив. — Ты станешь чертом вместо меня, а я вместо тебя человеком, — вкрадчиво предлагал нечистый крестьянину в сказке. Было ясно, что идея эта так себе, но мужик колебался: достали его нищета, сварливая жена и дети — семеро по лавкам. — Нужно только попросить об этом вслух, сказав: «Да, я хочу быть чертом и хочу владеть колдовством». И тогда все твои мечты исполнятся. Для твари из ада черт выглядел как-то очень странно — никаких рогов или хвоста, просто крайне длинные руки, на которых он мог даже бегать. И его желание, в котором он признавался в сказке: хоть на миг почувствовать, как в груди бьется живое человеческое сердце, — звучало как-то очень не по-чертовски. И конечно, даже несмотря на свою недалекость мужик вскоре понял, что магический дар не стоит расставания с бессмертной душой. Черт остался ни с чем и был вынужден бежать через дымоход, весь ошпаренный — чтобы от него отвязаться, незадачливый крестьянин предложил ему попариться в баньке, а сам приставил к двери бревно и позвал священника читать у входа молитвы. Ответа, что делать, если договор уже заключен, сказка, конечно, не давала. Тогда счастливого финала мужику было бы не видать и магией он наслаждался бы недолго, это было ясно. Да и дали бы ее ему на самом деле или нет, большой вопрос. Трикстер в лице черта быстро его обдурил бы и утащил в ад, так что герою крайне повезло, что сюжет строился по классическому сказочному лекалу, где простофиля всегда одерживает верх… — Ты опять со своей детской литературой сидишь? — беззлобно спросила зашедшая в комнату Вероника, ставя на стол тарелку с остатками зимних яблок. — Ну и молодец, скоро она нам пригодится. Она села на край кровати, заправила за ухо отросшие волосы, легко провела рукой по заметно выпирающему животу и мило улыбнулась. В последнее время — с тех пор как утряслись все дела с академическим отпуском и переездом и ей удалось наладить отношения с его родителями — она вообще часто улыбалась, в отличие от того времени, когда они только познакомились. Тогда Вероника была колючей и озлобленной. Казалось, что каждый день она сражается против окружающего ее мира, вынуждавшего притворяться, лицемерить и делать все по команде. Теперь больше не требовалось ни перед кем притворяться: ей все равно не грозило в ближайший год выходить на работу в качестве учителя иностранного языка. Перед комендантом общежития тоже оправдываться за свое поведение было не нужно: студентам в академе общага не полагалась — мест там и для обучающихся очно не хватало. Да и с Сашей Плоткиным, несостоявшимся женихом, ей вряд ли доведется увидеться: в прошлом году он женился на другой девушке, дочери коллеги отца, и все время, и до свадьбы, и после, обдавал Веронику ледяным презрением, делая вид, что ее не существует… Она как будто была окружена сейчас коконом безопасности и у них дома чувствовала себя защищенной от внешнего мира. Без хозяев и слуг, как это было при Серпе. Только равенство и любовь. Конечно, плоткинская кооперативная квартира точно оказалась бы больше, чем их семейное гнездышко, в котором хоть немного вздохнуть можно было, только когда отец отправлялся в плавание. Но Вероника точно не чувствовала бы себя там настолько счастливой, а он не имел бы тогда возможности при каждом взгляде на нее думать, как любит свою жену, и напевать ей перед сном строчку из Space Oddity: “Tell my wife I love her very much, she knows…” Даже уже став мужем и женой, они все равно были вынуждены пройти через испытания. С беременностью, из-за которой они и поспешили с браком, с самого начала все шло не совсем хорошо, у Вероники нашли анемию третьей степени, пришлось всячески добывать в хозрасчетной аптеке препараты с железом, витамин C и фолиевую кислоту. Ей было тогда очень тяжело, несколько недель она провела в больнице на сохранении, и выписали ее лишь после того, как анализы крови хоть немного выправились. Игорь часто думал тогда: «А вдруг плохая кровь — это последствие того, что она была пиявцем в прошлом?» — вспоминая, как баба Нюра волочила левую ногу за собой, как кривила рот и как сложно ей было выговаривать слова четко. С Вероникой он этой мыслью не делился. Они вообще не обсуждали то, что она могла помнить из тех времен. Поднять эту тему значило напомнить Веронике, как она была готова к тому, что жить ей остается всего один день, что вечером за ней придет Серп, а ему не хотелось, чтобы жена вспоминала о том, как была безжизненным суровым монстром. В конце концов все пришло в норму, ее выписали домой и сказали, что все в порядке, они могут расслабиться. Так что не стоило говорить о темном и плохом, нагоняя ненужную печаль и портя солнечное настроение, с которым она вернулась после больницы и больше с ним не расставалась. — Я тут подумала, — Вероника быстро посмотрела на него из-под ресниц. — А давай назовем его Томом? Кого «его», она уточнять не стала, да это и не требовалось. — А ты в курсе, что все будут звать его Фомой? Ему вряд ли понравится. — Игорь не спешил соглашаться. — Ну и что? — Вероника подула на челку, сдувая ее с глаз. — Мы-то с тобой будем знать, в честь кого он назван. Наш майор Том, разве это не здорово? Он сможет отправиться в космос, если захочет, но ни за что не потеряется там. Я этого не допущу. Игорь обнял ее за плечи и притянул к себе. — Конечно, он сможет сделать все, что захочет, — успокаивающе проговорил он. — Захочет в космос — значит полетит. Мысль о том, что ребенок — а это могла быть и девочка, Вероника просто вбила себе в голову, что родится мальчик, — сможет сделать то, что не удалось им, и побывать там, где они не бывали, действительно вдохновляла. В своих планах Вероника, конечно, покушалась на шкуру неубитого медведя, но кому от этого было плохо? Никому. — А как насчет того, чтобы принять белковые таблетки? — шутливо напомнил он, опять же намекая на песню Боуи. Их песню. — Я как раз заходил сегодня в аптеку и принес твои лекарства. Вероника подошла к столу, вытряхнула из пузырька несколько капсул и бросила их в рот, запив водой из стакана. Потом она прилегла на диван, обняв подушку-думку, и Игорь уже хотел захватить тетрадь с конспектами с собой и переместиться к ней, когда в дверь постучали, и мамин голос озадаченно сообщил: — Игорь, тут к тебе пришли. Твой друг Валера. Выйдешь? Конечно, он выйдет. Другой ответ был тут просто невозможен. В последний раз они виделись с Валеркой еще в каникулы после зимней сессии. Чаще просто не получалось: учеба, походы в больницы, поиски лекарств просто не оставляли времени на что-то еще. И в любом случае все, что мог найти о вампирах, он уже Валерке перетаскал. Они по крупицам изучили всю полученную информацию — будто просеяли через сократовские сита правды и пользы, — но так и не выяснили ничего о том, как превратиться из вампира обратно в человека. Факт, что одного упрямства недостаточно, когда перед тобой стоит условие — или пей кровь раз в месяц, или умри — тоже продолжал нависать над Валеркой, как дамоклов меч. В итоге они практически перестали говорить о вампирстве. Встречались просто как друзья: Валерка рассказывал о том, как готовится к выпускным экзаменам, Игорь давал ему советы по русскому языку, потом они просто болтали о чем-то занимательном — аборигенах Огненной Земли или давно павшей, а может, и никогда не существовавшей Атлантиде, загадках архитектуры Мачу-Пикчу или обычаях бразильского племени, вынуждающего своих юношей танцевать в перчатках, полных кусачих муравьев. Как будто им никогда в жизни не доводилось встречаться с кровопийцами. Игорь чувствовал: Валерке очень не хватает таких минут, когда можно позабыть о том, что ты не человек, и представить, что ты — обычный восьмиклассник. Изредка он упоминал и своих пиявцев. Теперь это чаще всего были взрослые люди: в прошлом хулиганы и пьяницы, регулярно избивавшие жен до синяков, в настоящем — примерные работники Жигулевского пиво-безалкогольного комбината, дослужившиеся до доски почета. Ими начинали восхищаться, посвящали им целые статьи в «Волжской коммуне» — сначала хвалебные, потом трагические. Журналисты не скупились на слова, рассказывая, как они сожалеют о смерти достойных людей, которые лишь недавно преодолели свою несовершенную природу, выбрав путь исправления. «Сколько хорошего они могли еще сделать, сколько добра совершить!» — восклицали в заголовках, и только Игорь с Валеркой знали — нет, не могли. Да и исправились, став идеальными образцовыми работниками они совсем не по своей воле. Валерка как будто задался целью брать людей, скатившихся на самое дно, которым ниже падать уже некуда, и изменять их — и только их. Как будто он боролся со всем злом мира, подобно герою гаршиновского «Красного цветка»… Вспоминать о том, как кончил сумасшедший из этого рассказа, и тем более проецировать финал его истории на Валерку не хотелось. Валерка, за прошедшие два года сильно прибавивший в росте, маячил за дверью на лестницу. Очков на нем не было, он перестал их носить год назад, устав притворяться, что они все еще нужны. Насколько помнил Игорь, Лагуновы тогда устроили сыну полный осмотр у окулиста, не веря, что зрение могло просто так исправиться, но потом согласились с врачом, что такое вполне возможно в подростковом возрасте, и организм в фазе активного роста может перерасти проблемы со зрением. Тем более что были они даже не врожденными. Порог он принципиально не пересек, даже когда мама, удивленно округлив глаза, предложила ему зайти. — Нет, спасибо, — вежливо, но твердо ответил он. — Я бы лучше прогулялся вдоль реки. Горь-Саныч, составишь компанию? За прошедший год они как-то незаметно оставили навязшее в зубах выканье позади и перешли на «ты», но привычка Валерки называть его Горь-Санычем пристала накрепко.

***

Солнце припекало совсем по-летнему, но от реки Самарки шел легкий ветерок. Куйбышевцы наслаждались теплом, как могли: несколько компаний уже побросали вдоль кромки воды пестрые покрывала и лежали сейчас на них, поджаривая под солнцем болезненно бледные, как рыбье брюхо, тела, а какой-то долговязый дядька сидел на берегу с удочкой и ведерком, и его коричневая с подпалинами, короткохвостая собака бегала вокруг, распугивая потенциальный улов своим лаем. Но на участке возле реки, где разместились они с Валеркой, не было никого, хотя, судя по тому, что вокруг выбранной ими коряги валялось полно вскрытых банок из-под кильки и опустошенных водочных чекушек, им повезло, что их никто не успел опередить. Валерка покосился на пустую консервную банку с ее острыми краями и красными томатными следами на крышке и отвернулся, словно ему стало от этого неприятно. Заговаривать о том, почему пришел к нему в этот день и позвал прогуляться, он как будто и не собирался, поэтому Игорь спросил у него первым: — Случилось что-то? Какой-то ты слишком напряженный сегодня. Валерка помолчал, потеребил в руках стебелек мятлика лугового — в детстве, как Игорь помнил, в их дворе с этой травой играли в «петушка или курочку». Потом все же произнес нехотя: «Мне вчера сон приснился» — и начал дальше рассказывать взахлеб: — Он был о будущем. Вроде как там вампиры правят, берут кровь у кого и когда хотят, ни от кого не скрываются, потому что в этом мире нет солнца и небо черное — кто-то там все-таки запустил атомные ракеты. А если кто-то пытается от них спрятаться и укрыть свою семью, их люди же сдают вампирам, — он скривился, словно даже сами слова о такой подлости казались противными на вкус. — И аргументируют тем, что этих-то они знают. «Они давно у нас кровь пьют, уже много взяли, лишнего брать не будут. А вот придут новые, они ж еще голодные, они больше брать начнут». На последних фразах голос Валерки изменился: явственно зазвучала издевка над такой наивностью. И было в нем что-то еще — эту интонацию Игорю считать не удалось, и потому он поинтересовался, пытаясь нащупать Валеркину эмоцию: — А где в этом сне был ты? — Я? — Валерка горько усмехнулся. — Не там, где бы мне хотелось. Он замолчал, не желая продолжать, но живое воображение Игоря уже нарисовало перед глазами яркую картинку: черное небо, собачий холод, ядерная зима, вампиры, которые ходят по улицам и прямо там разрывают горла, иссушая людей, и взрослый Валерка с суровым осунувшимся лицом, глядящий на все это сверху из стеклянного офиса и выбирающий для себя жертв. Всплыло в голове и другое: как в прошлом году девочка-соседка в день смерти Брежнева устроила истерику, крича, что больше в школу не пойдет, потому что теперь с неба непременно посыплются бомбы, и она не может бросить котика, о котором все другие обязательно забудут, а ведь для него даже противогаза никто не придумал! Это другое он легко смог проигнорировать, а вот слова Валерки — не мог. Игорь видел, в каком тот находится раздрае — пальцы чуть заметно подрагивали, уголки губ были опущены. За весь разговор он почти не смотрел в глаза Игоря, все время отворачивался. И все это — только из-за одного сна? Он знал Валерку уже довольно долго и был уверен: просто один сон, пусть даже настолько плохой, не привел бы его в такое состояние. Вот уж чем Валерка никогда не страдал, так это синдромом умной Эльзы! — Хорошо, насчет сна я понял. А в чем на самом деле причина твоего волнения? — без обиняков спросил Игорь. Валерка вздохнул и наконец-то посмотрел на него пронзительным светлым взглядом. Стало заметно, что под его глазами пролегли темные тени — как будто он говорил не с пятнадцатилетним мальчиком, а с кем-то древним и уставшим. Внутри шевельнулась жалость. Как-то вдруг подумалось, что у Валерки ведь никогда не будет ни семьи, ни детей. Может, спустя много лет он будет жить в каком-нибудь лагере — вряд ли пионерском, тогда для этого, наверное, уже придумают другое слово, — а дети, отъевшиеся на сотне сортов бесплатной колбасы, будут сочувствовать одинокому старику и ходить к нему смотреть первую в мире Олимпиаду, которую проведут на Марсе. Он ожидал услышать в ответ, что Валерке стало тяжело ломать через колено взрослых мужиков, пусть даже после его укуса они и делались лучше. Еще бы не стало — ведь даже ему, Игорю, порой было не по себе, когда он думал, сколько уже в списке жертв стратилата имен, а Валерка — и в этом он уже признавался прежде — и вовсе никогда не мог вычеркнуть эти имена из памяти. Все оказалось даже хуже, чем он думал. — Вчера я обратил маму, — открылся ему Валерка и тут же отсыпал еще подробностей. — Она готовила отбивные и нечаянно порезалась. Я не удержался, просто не смог. А ведь думал — справлюсь с искушением, несмотря на фазу луны. Сразу же побежал за аптечкой и бинтами. Как хороший сын. А оказался… нехорошим. Неприязнь к себе из последних слов так и перла. — И что было потом? — Игорь все пытался выяснить глубину Валеркиного отчаяния. — Ты не волнуйся, мы придумаем, как ей помочь. — Я уже… помог, — Валерка криво улыбнулся. — Принес значок с Трудовым Красным знаменем, сказал носить не снимая. И ты знаешь… когда я… я видел, что и Денис тоже делал с ней это раньше. Чтобы она не ругала за поздний приход домой. Я так хотел иметь с ним как можно больше общего, знаешь? А теперь ненавижу себя за эту общность. И просто без понятия, как теперь быть, — убийственно честно добавил он. — Я не могу допустить, чтобы она умерла. И чтобы кровь пила, тоже не хочу. Она не виновата в том, что… я такой. Игорь слушал это, и в груди нарастала решимость. Эта идея давно назревала в нем — он чувствовал какую-то неправильность в версии Валерки о том, кем перед смертью стал Серп, а после сегодняшней прочитанной сказки, автор которой точно встречался с каким-то стратилатом прошлого, вот только назвал его ошибочно, все как будто встало на свои места. Да и он ведь видел Серпа перед костром: эти дерганые движения марионетки, эту резкую дряхлость — будто все прожитые годы и старческая слабость обрушились на него в один миг, лавиной… Почему бы не попробовать то, что хотелось сделать давно? — Конечно, не виновата, — эхом отозвался он и быстро, чтобы не успеть передумать, не растерять готовности проверить теорию, заговорил. — Я хочу твоей кро… Нерожденное слово так и не успело сорваться с губ, которые будто огнем обожгло, — так сильно по ним хлестнул вмиг вскочивший с места Валерка. — Зачем вы? — гневно вопросил он, вновь сорвавшись на прежнее предательское «вы». — Спятили вы, что ли, совсем, Горь-Саныч? Этого вам не нужно, поверьте. Он так и нависал над Игорем, его всего трясло от ярости, и Игорь посчитал необходимым попробовать объяснить свой поступок. — Я помочь хотел! — на мгновение он почувствовал себя дураком, объясняющим ход e2-e4, самые азы, шахматному виртуозу вроде Анатолия Карпова, но все же продолжил. — Пиявцы — они же чужую кровь стратилату передают, не собственную, собственная у них большую часть времени и не течет уже, раз сердце не бьется. А те, у кого пьют свою, — ведь тушки! Так что, я думаю, ты ошибся. Серп стал в конце не пиявцем, а тушкой. Человеком. Игорь вытянул из кармана рубашки пачку «Явы», выудил из нее сигарету и, заслонив ее ладонью от ветра и чиркнув спичкой, прикурил. — И вот он, способ тебе тоже снова человеком стать. И мама твоя от вампирской власти освободится, даже понять ничего не успеет, будет жить как раньше. Ожидаемого энтузиазма его открытие не вызвало. — А вы? — тихо спросил Валерка. — Даже если это и так, то вы-то тогда обернетесь чудовищем вместо меня. А как же Вника Греховна? О ней вы не думаете? Неужели хотите ее вот так оставить? — Никого я не оставляю, — Игорь неожиданно для себя начал злиться. — Ты же вон справляешься со своим состоянием уже несколько лет. Я тоже справлюсь. И мы ведь все равно будем искать другой способ, только уже для меня. — А что, если другого способа просто нет? — Валерка снова сел на корягу рядом, которая даже не шелохнулась, будто он совсем ничего не весил. — Мы ведь только по Серпу судили, когда говорили, что он существует. А как было с Серпом, мы оба прекрасно знаем… И мы столько лет уже ищем, Горь-Саныч! Неужели не нашли бы, если бы был? — Мы и трех лет еще не ищем, — поправил его Игорь, потушив о подошву ботинка окурок и выбрасывая его в пустую консервную банку. — У нас еще полно времени, чтобы отыскать. — Да, — Валерка произнес это слово буквально сквозь зубы. — Но у моей мамы этого времени больше нет. Его руки напряглись, пальцы впились в корягу, и Игорю показалось даже, его подводят глаза, такими острыми казались ногти мальчика. — И вот ты сказал, я справляюсь с тем, кем стал. Но я не справляюсь на самом-то деле, — Валерка опустил голову, уткнувшись взглядом в большой муравейник, возле которого деловито сновали муравьи, и не подозревавшие о том, какие серьезные беседы рядом с ними ведутся. — Ты и десятой доли не знаешь, как это, быть стратилатом. —Так объясни, — попросил Игорь. — Может, я хочу понять. — Я лучше покажу, — Валерка резко втянул воздух, выдохнул и начал меняться. Его торс растянулся в один миг, словно был из пластилина. Руки удлинились, как у какого-нибудь орангутана, на плечах вздулись узлы мышц. Губы потемнели, а зубы заострились и стали больше напоминать иголки. Невесело улыбаясь черным ртом и показывая эти иглы во всей красе, Валерка сказал — и его голос тоже стал другим, более рокочущим, более утробным: — Вот такой я на самом деле. То, что ты видишь обычно, — ложь. Я — воплощенная ложь. — Неправда, — Игорь запротестовал, вспомнив, что он вообще-то взрослый человек и скоро его работой будет учить таких вот детей, как Валерка, примиряться с юношескими недостатками и принимать себя. — Какая разница, как ты выглядишь? Главное — в том, что никакого зла ты не хочешь и никогда не хотел. — Это не так, — признание Валерки оказалось неожиданным. — Мне нравиться это стало, понимаешь? Что меня считают всемогущим. Что превозносят и поклоняются. Что падают ниц перед моей силой, будто я какой-нибудь бог. Это было настолько дословное повторение давних слов Вероники о Серпе, что Игорь даже вздрогнул. — Я понимаю, что это неправильно, — Валерка вновь взметнулся с места, и из-за его стратилатовского обличья это выглядело настолько стремительно, что движение глаз почти не уловил. Вот Валерка только что, скорчившись, сидел на коряге, а вот уже возвышается над ним, а прошла всего-то секунда. — И я не хочу начинать считать это правильным. Лучше все остановить, пока еще можно. — Ты о чем это? — у Игоря появилось жуткое подозрение. Не может же Валерка действительно иметь в виду, что… И неужели он думал об этом с самого начала, когда пришел, просто не мог решиться? А он своей попыткой попросить крови только все ускорил? Валерка безошибочно повернул голову в сторону, где располагался «Буревестник». После 1980-го заездов туда не было ни одного, и на практику из института студентов теперь рассылали по другим лагерям. Объяснить, почему так случилось, никто не удосужился, и за прошедшие годы лагерь успел обзавестись шлейфом из слухов и версий, что там могло произойти и куда мог исчезнуть пенсионер союзного значения Иеронов. Ни одна из этих версий не приблизилась к правде ни на шаг. — У меня все еще нет иммунитета к святой воде, — напомнил он ужасную сцену из прошлого. — А вода в Рейке все еще святая. Это самый лучший способ все оборвать. Он усмехнулся: — Просить вогнать мне кол в сердце я точно не стал бы. Хотя я знаю, ты смог бы, если бы я попросил. — Стой, — Игорь попробовал схватить его за рукав. — Не надо этого делать. Другие варианты… они должны быть. Рукав улизнул от него вместе с самим Валеркой, словно просочившись сквозь пальцы. Как будто он состоял из тумана, и эта часть вампирских легенд тоже была правдой... А может, действительно была? Способности Валерки ведь не делали различий между днем или ночью. Игорь заозирался, пытаясь понять, куда делся Валерка, все еще не теряя надежды его отговорить. Когда он наконец его увидел, надежда моментально угасла. Невообразимо быстрый Валерка унесся уже так далеко, что догнать его не удалось бы, наверное, даже на машине. Как долго он так сможет бежать? Как скоро перейдет в обычный режим? Куда именно хочет попасть? Река Рейка была всего лишь притоком Волги, но и там существовала уйма мест, куда Валерка мог отправиться. А учитывая, что и сама Волга, впитавшая в себя воды Рейки, была для вампиров вроде кислоты, пусть и довольно разбавленной уже, этих вариантов вообще появлялось бесчисленное множество. «Буревестник». Он выберет лагерь, — шепнуло сердце. — Место, где все началось». Захотелось немедленно пойти, позаимствовать речной трамвайчик и отправиться выручать мальчишку, но сердце снова подсказало: это займет слишком много времени. «Не успею. Никак». Нет, снова увидит Валерку он только в том случае, если спустя время тот остынет и все-таки решит дать себе шанс. Игорь смотрел на майское солнце, зависшее в зените, до тех пор, пока перед глазами не появились радужные круги и темные пятна, а пальцам стало больно — так долго он держал их скрещенными. Он никогда не верил в бога — попробуй тут поверь, когда религия всюду высмеивается, а атеизм приветствуется, — но после лета 80-го начал думать: а может, что-то в этом есть? Если на вампиров действует святая вода, то и причина у этого быть обязана. И если есть зло, есть монстры, пьющие кровь и ею живущие, то должен же быть для них и противовес? Силы добра? Бог? Игорь зажмурился, обратился к этим силам добра, которые пока что представлял слабо, и искренне пожелал, чтобы Валерка передумал и вернулся. Не совершал того, что будет окончательным и бесповоротным. Не убивал себя.