Скорбь вампира

«Румынское слово «носферату» происходит от греческого nosophoros — «несущий чуму», — записал Валерка в блокноте, который доставал, только когда запирался на замок в комнате, а в остальное время прятал под матрасом. Блокнот был заполнен уже больше чем наполовину. В записях перемешались гоголевская панночка и Вий, веталы из индейских мифов, китайский Хромающий труп, питающийся энергией ци, и армянин Даханавар, ревностно охраняющий свою территорию в горах. Валерка задавал сам себе вопросы и пытался отвечать на них на полях, вычеркивал не подтвердившиеся моменты и обводил те, что казались важными, с каждым днем все больше сожалея, что поспешил выпалить свое «гори ты синим пламенем». Живой Серп мог быть бесценным источником информации. Опасным — еще бы, после стольких лет бытия чудовищем, но ведь уже послушным чужой воле. Стоило рискнуть тогда и позволить ему остаться в живых... хотя бы ненадолго. Стратилатом он все равно уже не был, а значит, жертвы от него освободились в тот самый момент, когда он, Валерка, потребовал его крови. Скорее всего. Может, тогда в своих поисках Валерка попал бы на дорожку, которую еще в начале века начал протаптывать Серп. Может, тогда ему не пришлось бы прокладывать собственную тропу с нуля. Серп, сгоревший в пионерском костре, уже не мог ответить ни на чьи вопросы. Даже на простейший: когда Серпу было плохо и доктор Носатов его осматривал, он притворялся, или действительно с возрастом здоровье стало хуже? И вампир может умереть от старости? Валерка ковырялся в прошлом, отыскивая истоки вампирских легенд, и прошлое в отместку тоже не оставляло его в покое. Лева Хлопов, намертво вбивший себе в башку, что ему непременно надо с Валеркой подружиться, то и дело заявлялся к нему в школу и уговаривал вступить в футбольную секцию. Он обещал крепкое товарищество и чувство локтя, рекламировал свою команду как «этот коллектив — какой надо коллектив», и Валерка очень хотел верить — все это не оттого, что Лева понял: он заменил Серпа, став таким же, каким был старик-пенсионер, и по этой причине теперь трется возле него, желая заполучить нового хозяина. В школу Анастасийки Валерка ходил сам. Ненавидел себя за это, напоминал себе, как собирался вырвать ее из своего сердца, но все равно ходил, якобы чтобы проверить, не обижают ли там Сергушину, а на самом деле — чтобы ее увидеть. В прошлый раз, например, он видел через окно класса, как она хохотала, когда они вместе с каким-то светловолосым мальчиком хором произнесли: «Гномика-сладкоежку!», а после на вопрос «Когда мое счастье?» кокетливо ответила: «Вчера было». А потом кто-то из ее соучеников стал дразнить Анастасийку и спел: Орлята учатся летать. С дивана прямо на кровать. С кровати прямо на буфет. С буфета прямо в туалет... Увидев, как покраснело от ярости ее лицо, прямо как помидор, Валерка чуть было не кинулся защищать честь девочки, но Анастасийка и сама неплохо с этим справилась, настучав обидчику портфелем по макушке. В итоге он так и ушел домой, не заговорив с ней и даже ей не показавшись. Пусть Анастасийка общается с этим светловолосым и обсуждает с ним гномиков, чертиков и бесенят. Пусть она продолжает бояться его, Валерку. Пусть держится от него подальше, ведь с такими, как он, только так и надо. Но в груди все равно все ныло от обиды. Как же так, прошло ведь всего несколько месяцев после лагеря, как она может беззаботно веселиться с другим, как будто Валерка просто себе придумал, что нравится ей?

***

Слова «пиять кровь» выпрыгнули на него со страниц, как черт из табакерки. Валерка перевернул уже немного пожелтевшую папку и прочел на обложке: «Отчет по фольклорной практике. Выполнила студентка второго курса Анна Томилина. Место записи: село Александровка Большеглушицкого района. Год записи: 1978». «Что ты говоришь, дочка, легенд тебе хочется, да? Есть у меня одна, только страшная шибко, ты не заробеешь? — студентка явно собиралась передать в тексте весь рассказ неизвестного дословно. — Ну, слушай. Когда мамка моя еще в девках ходила, жила она в деревне Первомайская. Махонькая совсем деревня была, там все друг друга знали. И приехал к ним тогда упырь и поселился в доме, где жила маленькая девочка Нюра. Отец у нее давно погиб, но в отцовском тепле она нуждалась и потому скоро стала относиться к пришлому как к родному тяте. А он кровю ее стал пиять, потому что был вурдалаком, тварью нечестивой! У всей семьи, у мамы, у братьев младших, заставил кровю пиять, копить ее в своем нутре, а потом приносить своему господину. И даже этого ему мало было, потому что кровососы по своей природе жадные, а до детской крови особенно падки. Так бы он и высосал ее досуха, кабы его в острог не загребли. Там его солнце и спалило, на нарах только грязный пепел остался. А девчушку от решетки всю ночь оттаскивали, а она рвалась к хозяину, чтобы заслонить от лучей или сгореть вместе с ним. От этого ее боженька уберег. Ты прости меня, дочка, я вижу, ты комсомолка, значок ВЛКСМ носишь, но я уж буду говорить как привык. Потом в деревне провели обряд, позвали батюшку, он как положено сделал: слова над ней прочитал, в освященную реку окунул... Мамка говорила, что кричала Нюрка тогда так, будто ее режут, и лицо у нее все покорежило, но зато после очищения она перестала быть вампиркой. А потом мамка вышла замуж и уехала из своей деревни, и как сложилась Нюркина судьба, уже не узнала...» В конце работы убористым почерком было выведено «удовлетворительно» и добавлено примечание: «Не стоит путать байки деревенских с фольклором!» Но Валерку возмутило совсем не это. Рассказ, заставивший его мертвое сердце всколыхнуться, — а вдруг в нем будет какая-то подсказка? — был всего лишь историей бабы Нюры, переданной от другого лица, только и всего. Ничего нового в нем не было. Скорее наоборот, человек, которого расспрашивали, так и не понял, почему Нюрка в детстве так старалась пробиться к тюремной решетке, да и от чего умер стратилат — совсем не солнце его тогда убило — не сообразил... С досады Валерка запустил в стену шариковую ручку. Он думал — та стукнется о ковер и просто скатится на пол, но вышло не так. Рассчитывать собственную силу он еще не научился, и потому кинул ручку настолько сильно, что она глубоко воткнулась в плакат с лукаво усмехающимся Лениным и теперь торчала у Владимира Ильича из середины лица. Казалось, в его левый глаз вогнали бревно. То самое, со знаменитого субботника. Растекшиеся по плакату сине-фиолетовые чернила только усугубляли впечатление, что с Лениным что-то сильно не так. С синяком вокруг глаза вождь мирового пролетариата больше всего походил на алкаша, избитого собутыльниками, и даже лысина выглядела последствием нездорового образа жизни и никаким благородством и не пахла... — Ты не нервничай так, мелкий, — шепот брата со стороны спины раздался без предупреждения, Валерке даже показалось, что он слышит дыхание Дениса на своей шее. — Ты очень сильный, Валерка. Ты обязательно найдешь решение. Помнишь, когда ты был маленьким... Вместо того чтобы успокоиться, расслабиться и поверить в себя, он, наоборот, испытал ярость и даже не дал Денису закончить. — Уходи, — глухо проговорил Валерка. — Ты не реальный на самом-то деле. Потому и говоришь мне только то, что я сам знаю и помню, а не то, что знал и помнил мой настоящий брат. Ты ведь не сказал мне, кто его укусил — просто потому, что мы тогда даже не догадывались, что это Серп. И о том, что с ним было в лагере, не рассказал. Валерка повернулся и посмотрел на Дениса — того, кого он боготворил, кем он восхищался. Того, кто был в действительности просто его галлюцинацией, отражением его старшего брата. Денис — Лжеденис? — ничего не сказал на это, хотя Валерка очень надеялся на ответ. Или, может, это он и был? Когда что-то невозможно отрицать, но и подтверждать не хочется, всегда ведь можно промолчать или заговорить совсем о другом. Так Денис и поступил. — Не забывай все, о чем я говорил тебе раньше, — Никак не комментируя собственную истинность, он выдал несколько советов. — Верь только себе, но и к другим прислушивайся. Живи, как считаешь нужным, и береги родителей. После этого последнего наставления на его груди появилась и стала стремительно расти расщелина, как будто на Дениса вновь рухнуло стекло, на этот раз невидимое. Что-то подобное Валерка уже лицезрел раньше, но теперь все было совсем по-другому. След на белой рубашке брата был уже не красным, а гнилостным, сине-черно-зеленым, да и сама рана уже не выглядела чистой и аккуратной. В лагере все было больше похоже на то, что кто-то схватил Дениса за шею одной ладонью, а за руку — второй, с силой дернул в стороны, и вот итог — по плечу ползет пустота, прозрачность среди красных жил. Теперь же очень бросались в глаза трупно-белесая кожа под рубашкой и черные неаккуратные стежки, которыми скрепили разрез в морге перед похоронами. Разрез расширялся, обтрепанные нитки рвались, и — Валерка обнаружил это с ужасом — из глубокой дыры в Денисовой груди стали выпадать желтовато-белые червяки с черными крутящимися головками. Валерка невольно отскочил назад, чтобы они на него не попали, а когда поднял после этого глаза, то уже не увидел перед собой Дениса. В этот момент он отчетливо понял: брат не придет больше никогда, это было прощание... И, хотя к расставанию Валерка был готов давно, еще с тех пор, как объявил, что готов дальше жить без Дениса, хоть живого, хоть иллюзорного, его сердце болезненно сжалось от тоски и даже стукнуло. Один раз.

***

Последняя буква фразы: «С Новым 1981 годом!» оторвалась, и сейчас бордовый пыльный занавес словно предупреждал о приближении какого-то Годо, которых было уже почти две тысячи, но скоро должен заявиться очередной. Никому до этого, судя по всему, не было дела. Ну, подумаешь, буква «м» слетела и теперь лежит на сцене под ногами танцующих девочек-снежинок. Кому от этого хуже? Кроме того, и учителей в зале было совсем немного, большая часть умудрилась откосить от участия в новогодней елке и сбежать домой, готовиться к празднику своей семьей. Валеркина параллель тоже не испытывала большого восторга от такого вечерника. Что они, маленькие дети, что ли, чтобы хороводы по залу водить и распевать песни про ледяной потолок и скрипучую дверь? Да и что за ерунда — оставаться в школе после второй смены, когда уже давно наступил вечер, и делать вид, что тебе весело смотреть номера, от которых даже и самим выступающим нерадостно? Подарки — ярко-оранжевый мандарин, щедрая горсть «Раковых шеек», «Тузиков» и «Золотого ключика» и далеко не такая щедрая — «Красных маков», «Маски» и «Ананасных» — немного примирили ребят с необходимостью находиться в зале и смотреть, как на окна снаружи давит тьма. Но заставить следить за выступлениями их никто не мог. Поэтому разнородная толпа детей — кто-то по старой привычке надел на праздник костюм, кто-то гордо это проигнорировал, но все равно постарался одеться наряднее, чем в школьную форму — почти не смотрела на сцену, где в этот момент выступала Катя Терехина и звонко голосила в микрофон: Метелица, как медведица, Весь вечер буянит зло, То воет внизу под лестницей, То лапой скребет стекло... Колька, который никогда не любил стихи и даже на уроках русского читал их хуже и дольше всех, перевирая половину строк, болезненно поморщился и предложил: — А давайте лучше страшилки рассказывать! Например, вот я знаю о красной игрушке... Мама дала девочке денег, послала в магазин и сказала: покупай какую угодно, только не красную. А она... — Да все и так ее знают, — поморщился Макс. — Не повторяйся. Давайте лучше про поездку на Кубу и маску для подводного плавания расскажу? Это звучало уже как что-то необычное, поэтому все, кто сидел вокруг него, на пару рядов впереди и на пару позади, горячо поддержали его идею. — В общем, слышал я историю о мальчишке по имени Леха. Отец у него был доктором, работал в комитете помощи Кубе, поэтому и сына мог туда вывезти. И вот вышел Леха из самолета, а там... там пальмы, песок белый, рыбок целые косяки! Но из-за того, что они плавали очень глубоко, разглядеть их было сложно. — Максу, который сам всего этого не видел, явно не хватало слов, чтобы описать кубинское великолепие. Слушателям, впрочем, было довольно и этого, чтобы завистливо протянуть: «Ууу, ничего себе!» — И вот как-то на пляже какой-то мужик подошел к Лехе и маску для плавания сунул в руки: носи, мол. Объяснить словами он не мог, потому что не говорил по-нашему. Но с отцом они о чем-то побалакали, и отец подтвердил: маска — и правда подарок, ее решили вручить, чтобы показать, как они благодарны советскому народу за помощь. — И что с того? — устав ждать, пока начнется страшное, Ленька решил Макса поторопить. — А то, что когда Леха напялил маску на голову, втянул побольше воздуха и нырнул под воду, он увидел, что океан кишит самыми разными монстрами — зубастыми и глазастыми, они повсюду, куда ни взгляни, до самого горизонта и до самого дна. Сорвал он тогда маску, конечно, смотрит — ничего нет, просто вода, просто песок. — Фигня история! — разочарованно присвистнул Ромка. — Там, наверное, просто линзы были с напылением специальным, а этот лошок уже и зассал! — А вот и не просто! — обиделся за своего героя Макс. — Он потом еще эту маску надевал, монстры даже и не сразу появлялись. Сначала как будто пустой океан, а потом бац — и везде чудовища, которые на Леху тоже с интересом смотрят и в его сторону плывут. Играл он так, играл — повеселится, потом маску сдернет и наслаждается безопасностью, а потом увидел, насколько близко они к нему подобрались, напугался, поплыл к берегу, а маску не снял. И выйти на берег ему так и не дали... — Сцапали и под воду утянули? — со знанием дела спросил Тимур. — Неа, — Макс покачал головой. — Просто оказалось, что монстры и на берегу тоже были, и их было так много, что песок от них казался черным. Его со всех сторон окружили, втянули в кольцо. Леха попытался, конечно, маску снять, но вот какое дело: чудовища не пропали никуда. Он одну важную вещь не учел: маска не столько монстров ему показывала, сколько его для них открывала. А если твари с той стороны тебя почуяли и нашли след — тут уже пиши пропало, они тебя не отпустят... — А ну, цыц всем! — шикнул на них незаметно подкравшийся физик Василий Геннадьич, который до этого печально сидел на заднем ряду, прихлебывая что-то из фляжки, и казалось, что их болтовня ему до лампочки. — Посмотрите хоть выступление, вон как пацаны танцуют прекрасно, репетировали, старались... А вы не цените, поросята этакие! Ух я вам! Он погрозил ребятам кулаком, смахнул блеснувшую на щеке слезу и, чуть пошатываясь, вернулся на свое место. А Валерка поднялся с места и, пригнувшись, проскользнул мимо сцены к выходу. Танцевали парни на сцене и впрямь неплохо — крутились, подскакивали, выделывали невообразимые фигуры ногами... Но история Макса заставила его задуматься, где сейчас Антон и Витька и почему он не видел их в зале, тогда как почти всех их одноклассников разглядел. Если ты не видишь рядом чудовищ, это вовсе не означает, что их нет. Вполне может быть, что они как раз в этот момент подкрадываются к тебе. Или — в их случае — к кому-то еще.

***

Витька с Антоном давно его нервировали. Валерка не знал доподлинно, как строились отношения со своими пиявцами у Серпа Ивановича, но был уверен: послушания, восхищения и готовности отдать за господина жизнь у них точно было больше. Как тушки во всем подчинялись своим пиявцам и выполняли каждую их просьбу, так и пиявцы должны быть во всем покорны стратилату. Даже без телепатии и разговоров в голове. Безоговорочно. Пирамида, во главе которой стоял Серп, вот как это было у него. Примерно так же, как пионеры и вожатые к старому вампиру, относился к Валерке и Арзамасов, готовый служить и мечтавший быть ближе. С ним связь ощущалась постоянно, и достаточно было мысленно позвать — и Мишка тут же несся к нему. С этими двумя было не так. Связь с ними воспринималась слабой тонкой ниточкой, и отдавая им приказы, Валерка далеко не всегда был уверен, что их выполнят. Особенно если он запрещал Витьке издеваться над животными, а Антону — отбирать обеденные деньги у мелкоты и поджигать мусорные баки. В их глазах тогда появлялось выражение недовольства, и казалось, они раздумывают: а не пойти ли против него. Впрочем, даже тонкой ниточки было достаточно, чтобы почувствовать их поблизости. Ни Антон, ни Витька не покидали территорию школьного двора, но их местонахождение было странным. Что они могли делать в учебном военном городке, который и в теплое-то время популярностью не пользовался? Валерка шел по хрустящему под ногами снегу, переступал через пролегшие под ногами тени от деревьев и чуть жмурился, когда проходил мимо сугробов, сверкающих под светом фонаря особенно ярко. Чем ближе он подходил к забору полузаброшенного военного городка, турники и шведские стенки в котором давно заржавели, а окопы заполнились всякой дрянью, тем сильнее его охватывало дурное предчувствие. Когда до его слуха донесся приглушенный мальчишеский вскрик, он понял, что не ошибся, и устремился вперед, надеясь, что еще не опоздал. Оставить надежду пришлось сразу после того, как он увидел кричавшего, вокруг головы которого разлилась кровавая лужа. Каждую секунду она делалась шире, ведь сонная артерия жертвы — четвероклассника Димки Морозова, сына запойных алкоголиков, который вечно носился с дворовыми котятами, желая получить немного тепла хотя бы от них — была распорота, и из нее толчками выплескивалось пронзительно-алое. Димка хрипел, плевался кровью, конвульсивно подергивался и размахивал руками, пытаясь дотянуться до шеи. Сил на это ему уже не хватало. Валерка соскользнул в фальшивый окоп — ботинки тут же затянуло в присыпанные снежком гнилые листья — и попробовал зажать рану руками, чтобы Димкина жизнь не вытекала из него настолько быстро. Затыкать ее было все равно что зажимать пальцем пробоину в плотине. Из разорванной артерии бил красный фонтан, горячая кровь ошеломляла — среди снега и холода такая жара и такая пульсация казались чем-то невероятным, и ответа на то, как это остановить, у Валерки не было. Он попытался, правда, осторожно придавить артерию к позвоночнику, но это ничего не дало. Может, было просто уже поздно. Может, у него с самого начала не было шансов помочь. Димка издал длинный всхлип — будто насос пытается всосать последние капли со дна бочки, — и обмяк, его голова свесилась набок, а изо рта потянулась струйка подкрашенной слюны. Валерка отнял от его шеи липкие окровавленные руки и нехорошо посмотрел на Антона и Витьку, в эйфории привалившихся к стене окопа. Их рты, воротники и шеи были густо перепачканы багровым, как у Карлсона, который пил варенье прямо из банки. Уже немного побуревших пятен хватало и на груди — и эта темная краснота контрастировала с наивной яркостью пионерских галстуков. Он бросил еще один взгляд на мертвого Димку, на этот раз отмечая, что раны у него не только на шее. Следы крови, надрезы, густо-фиолетовые синяки были еще и на запястьях, лодыжках, даже на внутренней стороне бедер. Те, кто пил его кровь, хотели не столько насытиться, сколько поиздеваться. — Зачем вы это сделали? — с угрозой спросил Валерка. — Я не разрешал вам этого. Как вы могли? — А нам не нужно твое разрешение, — Витька посмотрел на него в упор, и его глаза нахально блеснули. — Нам надоело брать по капле, и мы решили, что можем взять все. Мы сверхчеловеки, и этот заебыш только благодарен нам должен быть, что удостоился нашего внимания. От такой наглости и осознания того, как же он был неправ, у Валерки перед глазами все заволокло темнотой. Он только и делал, что чувствовал ответственность за тех, кого обратил, не натягивал вожжи и старался избегать контроля — не командовал, кого кусать или не кусать, полагая, что такое никому не будет приятно, хотел оставить своим пиявцам свободу выбора, и что же вышло? Это все — результат его ошибки? Он посмотрел на обоих, теперь видя их такими, как есть. Не несчастные жертвы, а жестокие убийцы. Лева Хлопов был правильным как пионер. Бекля — как шпана. А эти, получается, стали правильными как психопаты. Выбирать на роль пиявцев людей, в которых всегда чувствовалась гнильца, оказалось худшей идеей в жизни. — Значит так, сверхчеловеки, — Валерка обратился к силе внутри себя, чувствуя, как в обманчиво мягком голосе проступает сталь, с которой он прежде имел дело только в разговорах с Серпом. Только находился тогда по другую сторону. — Сейчас вы отмоетесь от крови, унесете тело своей жертвы, спрячете его в заброшенном доме на Мехзаводе и устроите все так, чтобы казалось, на него напала стая бродячих собак. И вы больше никогда никого не убьете! Я вам строго-настрого запрещаю! Вы меня поняли? Рокочущая сила его голоса достигла крещендо, и Витька с Антоном повалились на колени, лихорадочно кивая, словно китайские болванчики. — Идите, — Валерке самому не верилось, как быстро он вжился в роль стратилата-командира, отдающего приказы, и как сильно ему это понравилось. — И чтобы больше не охотились ни на кого и не брали ни капли крови, не спросив меня. Казалось, его тень вышла за пределы тела, окрепла и теперь крепко удерживала тени пиявцев — называть их по именам больше не хотелось — за загривки, а тонкая нитка связи между ними превратилась в прочную многозвенную цепь.